Анастасия Вежина – Академия драконьих всадников (страница 14)
– Не за что, – ответила она. – Увидимся завтра. И… если ты снова пойдёшь летать, скажи мне заранее. Я встану у прохода. Если кто-то пойдёт следом – я увижу.
Я кивнула.
И впервые за долгое время у меня появилось странное ощущение: мир не весь состоит из врагов.
Я всё ещё была одна против академии.
Но теперь рядом стояла хотя бы одна девчонка, которая решила: “нет, не одна”.
И это меняло больше, чем любой полёт.
Глава 7
Слова Элары про Кейдена – про то, что он, возможно, ненавидит во мне не меня, а свое горе, – всю ночь лежали у меня под языком, как горькая таблетка, которую нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Я ворочалась на узкой койке, прислушиваясь к хриплому дыханию соседок по казарме и к собственному сердцу, которое никак не хотело сбавлять темп. В голове снова и снова всплывали золотые глаза ненависти – и рядом с ними, как нелепая ошибка в рисунке, голубые глаза Элары, спокойные и упрямые.
Утро не принесло облегчения. Утро в академии вообще редко приносило что-то, кроме боли в мышцах и предвкушения новой порции унижений. Я натянула черную кожаную форму, затянула ремни так туго, что ребра заныли, и попыталась убедить себя, что мне все равно. Что я не думаю о Кейдене. Что я не думаю о том, почему его жестокость иногда выглядит… слишком личной.
«Люди любят объяснять жестокость красивыми причинами», – лениво проворчал Морок где-то на краю сознания, и от его древней иронии мне стало чуть легче. Он не утешал – он просто ставил все на место, как камень на камень. Мир не обязан быть справедливым. Но я обязана выжить.
Я встретилась с Эларой у выхода из казарм, как мы и договорились: не слишком демонстративно, но и не прячась. Она улыбнулась мне – коротко, будто опасалась, что улыбка может стать слабостью. На ее лице еще держалась вчерашняя уверенность, но я заметила тень усталости вокруг глаз. Элара была из тех, кто привык, что мир отвечает ей взаимностью. А мир академии не любил тех, кто нарушал правила стаи.
– Синяки как? – спросила она негромко, пока мы шли по каменному коридору, где каждый шаг отдавался эхом.
– Живые, – ответила я сухо. – Значит, и я живая.
Она бросила на меня взгляд – тот самый, с ясной прямотой, от которой хотелось отвернуться.
– Луна говорит, ты опять почти не спала.
Я невольно напряглась.
– Она что, теперь будет следить за моим распорядком?
Элара фыркнула – тихо, беззлобно.
– Она чувствует. Не следит. Просто… когда ты рядом, ей хочется, чтобы тебе было легче.
Мне было странно слышать это. Странно – и почти больно. В академии все было построено на силе: кто сильнее, тот и прав. Сострадание считалось роскошью, которую могут себе позволить только победители. Или те, кто еще не понял правил игры.
Правила, кстати, сегодня решили напомнить о себе с особым наслаждением.
В столовой было шумно, как всегда. Длинные столы, запах тушеного мяса, тяжелый гул разговоров, металлический звон посуды. Здесь любили демонстрировать статус: кто с кем сидит, кто кому кивает, кто чей смех поддерживает. Я обычно брала еду и уходила в дальний угол – туда, где тени от колонн делали меня почти невидимой.
Сегодня я не ушла. Сегодня рядом со мной была Элара.
Мы выбрали стол ближе к стене – не в центре, где сидела элита, но и не в самом дальнем углу. И я почувствовала взгляды сразу: будто по коже провели холодной рукой. Кто-то шепнул что-то соседу. Кто-то демонстративно отвернулся. Я видела, как в «престижной» части зала несколько девушек, всегда крутившихся вокруг Элары, замерли на секунду, а потом, переглянувшись, сделали вид, что ее не существует.
Элара поставила поднос на стол и села так ровно, будто была на приеме у маршала, а не в столовой, где пахло потом и дешевой кашей.
– Они… – начала я, но не закончила.
– Я знаю, – сказала она спокойно. – Пусть.
«Пусть» прозвучало как вызов. И в этот момент я поняла, что ей действительно страшно – не за себя, а за то, что она делает. Элара могла потерять больше, чем я. У меня не было ничего, кроме Морока и собственной упрямой гордости. У нее была фамилия, статус, ожидания. И она ставила все это на один стол – рядом со мной.
Мы начали есть. Точнее, я попыталась есть. Каша превращалась во рту в песок. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо нашего стола, я ловила обрывки фраз: «предательница», «нечистая кровь», «маршальская дочь совсем с ума сошла». Слова прилипали к коже, как грязь.
Две девушки из элиты – я помнила их по строю, по идеально уложенным волосам и по манере смотреть на остальных сверху вниз – подошли к нам. Они остановились рядом, не садясь. Их улыбки были мягкими, как бархат, и такими же удушающими.
– Элара, – протянула одна, будто делая одолжение. – Мы тебя вчера искали. Ты не пришла в зал для тренировок после ужина.
– Я была занята, – ответила Элара.
– Занята… этим? – вторая бросила взгляд на меня так, будто на столе лежала дохлая крыса.
Я сжала ложку. Металл впился в пальцы. Сказать что-то? Любое слово будет использовано против нас. Промолчать? Это они тоже истолкуют как слабость. В академии молчание считалось признанием вины.
Элара улыбнулась – ровно, холодно, почти как инструктор, который объясняет глупому курсанту очевидное.
– Да, – сказала она. – Я занята этим. И если вам больше нечего сказать, у меня обед.
Они замерли. Я увидела, как дрогнули их лица – не от обиды, нет. От удивления. Им никогда не отвечали так. Не в их мире.
– Ты пожалеешь, – прошипела первая, и в этом шипении было слишком много удовольствия.
– Возможно, – спокойно ответила Элара. – Но это будет мой выбор.
Девушки ушли, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение, будто воздух стал гуще. Я медленно выдохнула.
– Ты понимаешь, что они теперь тебя разорвут? – спросила я тихо.
– Пусть попробуют, – сказала Элара и, чуть помедлив, добавила: – Они не драконы. А я – всадница.
Я почти улыбнулась. Почти.
И тогда случилось то, чего я не ожидала даже в самых смелых фантазиях о справедливости.
Никто не сел за наш стол.
Столовая, полная людей, вдруг превратилась в острова и пустоты. Рядом кипели разговоры, смеялись, спорили, делились хлебом, толкали друг друга локтями – жизнь шла своим чередом. Но вокруг нас образовалось кольцо пустых мест. Демонстративное. Показательное. Как метка.
Я почувствовала, как в груди поднимается старая, знакомая волна: «видишь? тебе нельзя. ты заражаешь. ты одна». Я ненавидела эту волну. И все равно она всегда находила путь.
Элара взяла стакан воды и отпила, не дрогнув.
– Смотри, – сказала она тихо. – Они думают, что мы останемся одни.
Я подняла глаза – и увидела, как к нам идут двое.
Парень и девушка. Не из элиты. И даже не из «середнячков», которые обычно пытались держаться нейтрально, чтобы не получить ни по голове, ни по репутации. Эти двое шли так, будто уже всё решили и теперь просто выполняли это решение.
Парень был широкоплечим, загорелым, с руками, на которых виднелись мозоли – не от меча, а от работы. Лицо простое, открытое, но взгляд внимательный: такой, который замечает, где у тебя слабое место. Девушка рядом с ним была ниже, худее, с острыми скулами и темными волосами, собранными в тугой узел. Ее форма сидела чуть хуже, чем у остальных, будто ткань пережила лишнюю стирку – или лишнюю жизнь.
Они остановились у нашего стола.
Парень кивнул – быстро, по-деловому.
– Здесь свободно?
Вопрос прозвучал так буднично, что на секунду я даже не поняла, что происходит. Свободно. За нашим столом – в кольце пустоты – кто-то спрашивает, можно ли сесть.
Элара улыбнулась первой.
– Конечно, – сказала она. – Садитесь.
Они поставили подносы и сели. Девушка устроилась так, чтобы видеть весь зал – привычка человека, которому часто приходится ждать удара. Парень сел напротив меня и на мгновение задержал взгляд на моих руках, будто проверяя: дрожат ли.
– Я Лиам, – представился он просто. – С южных полей, если кому интересно. Хотя обычно всем всё равно.
– Сара, – сказала девушка. Ее голос был ровным, но в нем слышалась осторожность. – Мы… видели, как сегодня на вас смотрят.
«На вас». Не «на нее». Не «на тебя». На нас. Слово простое, почти незаметное, но оно разрезало мой внутренний одиночный кокон так же резко, как нож – тугую нить.
– И решили, что смотреть – это одно, – добавил Лиам, пожав плечами. – А есть в одиночку – другое.
Я молча кивнула. Говорить было сложно. Слишком непривычно. Слишком похоже на что-то, что можно потерять.