Анастасия Вежина – Академия драконьих всадников (страница 12)

Элара наклонилась чуть ближе.

– Я не собираюсь доносить, если ты об этом, – сказала она. – Но ты должна понимать: тебя могли видеть и другие.

“Могли”. Значит, она не уверена. Или уверена, но проверяет меня.

Я посмотрела на её руки. Чистые ногти. Нет дрожи. Ей не страшно.

– Зачем ты подошла? – спросила я.

Она выдержала паузу – ту самую, которую берут люди, когда говорят правду и понимают, что им не поверят.

– Потому что это было… невероятно, – сказала она наконец. – Я никогда не видела, чтобы кто-то летал так. Не “держался”, не “выдерживал”, а… будто вы одно целое.

Слова ударили неожиданно. Не угрозой. Похвалой.

Я не знала, что делать с похвалой. В академии её используют как приманку или как нож.

– Ты видела слишком мало, – сказала я. – Уходи, Светлокрылая.

Элара не ушла.

Она смотрела на меня так, словно я – не объект слухов, а человек, который только что вышел из огня.

– Моя Луна говорит, что твой Морок не злой, – произнесла она. – Просто ему очень больно.

Я резко вдохнула.

Луна.

Её драконица-целительница. Серебряная, спокойная, о ней говорили с уважением даже те, кто презирал лечащих драконов за “небоевую” специализацию.

Если Луна “говорит” – значит, Элара чувствует эмоции через связь. Значит, она не врёт просто так. Или врёт, но делает это умно.

– Ты хочешь поговорить о моём драконе, – сказала я, – потому что твоей драконице стало его жалко?

– Да, – просто ответила она. – И потому что мне стало жалко тебя.

Вот это было почти оскорблением.

Жалость – всегда сверху вниз. Всегда “я могу, а ты нет”. Всегда подарок, который потом отберут.

Я сжала челюсть.

– Не надо, – сказала я. – Мне не нужна жалость.

Элара кивнула, будто ожидала именно этого.

– Тогда назови это иначе, – сказала она. – Помощь. Взаимовыгодно. Ты выглядишь так, будто тебе больно дышать.

Я хотела сказать, что это не её дело.

Но в этот момент я поняла, что всё равно проиграла бы. Скажу “не твоё дело” – буду выглядеть слабой и озлобленной. Скажу “да, больно” – буду выглядеть жалкой. Молчание – тоже ответ.

Элара достала из кармана маленький свёрток – аккуратный, чистый.

– Мазь, – сказала она. – Луна делает такие. Синяки уйдут быстрее. И… я могу прикрывать тебя, если ты будешь ходить к пещерам ночью.

Я уставилась на неё.

Вот это уже не жалость. Это риск.

Прикрывать – значит врать. Значит стать соучастницей. Значит, если меня поймают, утащат и её.

– Зачем? – спросила я.

Слова вышли грубее, чем я хотела. Но, возможно, это было честно.

Элара не обиделась.

– Потому что я вижу, как на тебя давят, – сказала она. – И потому что это неправильно. Мне плевать, что шепчут за спиной, если я вижу несправедливость.

Я усмехнулась – коротко, без радости.

– Ты в академии. Здесь несправедливость – часть расписания.

– Я знаю, – спокойно сказала она. – Поэтому я и здесь. Мой отец учил меня: если ты видишь, что что-то гниёт, не притворяйся, что пахнет цветами.

Я смотрела на неё и пыталась найти подвох.

Дочь маршала. Элита. Красивое лицо. Правильные слова. Такие обычно первыми подставляют, потому что им всегда верят.

– У тебя же есть друзья, – сказала я, кивая в сторону “их” столов. – Зачем тебе я?

Элара проследила мой взгляд. Там действительно сидели её “подружки” – смеющиеся, громкие, с одинаковыми прическами и одинаковыми выражениями: “мы важны”.

– Друзья? – повторила она и улыбнулась так, будто впервые услышала это слово в этом помещении. – В академии у большинства не друзья. У большинства – стая.

Она повернулась снова ко мне.

– И ещё, – добавила она. – Луна тебе доверяет. Я привыкла доверять её инстинктам.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло – маленькое, почти несуществующее. Не доверие. Скорее… усталость от одиночества.

Одиночество здесь не романтическое. Оно не делает сильнее. Оно просто медленно жрёт тебя по кусочку, пока ты не начинаешь думать, что заслужила все удары.

– Я не просила тебя доверять мне, – сказала я.

– Я и не прошу, – ответила Элара. – Я предлагаю.

Она подвинула свёрток ближе по столу.

– Встретимся ночью у пещер, – сказала она. – Если захочешь. Если нет – просто выброси мазь.

Я не взяла свёрток сразу. Просто смотрела на него так, будто он мог взорваться.

Потом всё же положила ладонь рядом. Не на него. Рядом.

– И если это ловушка? – спросила я.

Элара подняла бровь.

– Тогда ты меня не так поняла, Кровавая, – сказала она. – Ловушки здесь ставят те, кто боится. Я… не боюсь тебя.

Слова прозвучали тихо. И неожиданно честно.

Она встала. Взяла поднос – будто всё это было обычным разговором между знакомыми. И добавила напоследок, не глядя на тех, кто уже сверлил её спину:

– Я буду ждать.

Она ушла.

А я осталась сидеть, и внезапно поняла, что столовая стала теснее. Потому что теперь на меня смотрели не только как на “дочь предателя”. На меня смотрели как на повод.

“Светлокрылая села к ней.”

“Светлокрылая принесла ей что-то.”

“Светлокрылая… что, с ума сошла?”