Анастасия Вежина – Академия драконьих всадников (страница 11)
Он опустился ниже, давая мне залезть, и я взобралась на его спину с неловкой спешкой человека, который боится передумать.
Чешуя под ладонями была холодной, как камень, но под холодом шла сила, и эта сила держала меня лучше любых ремней.
Я устроилась, вцепилась пальцами, и в голове вспыхнуло короткое: «Дыши».
Мы оттолкнулись от земли так легко, что первое мгновение я даже не поняла, что уже не стою.
Потом воздух ударил в лицо, холодный и чистый, и у меня вырвался звук – не крик, а короткий выдох, как будто грудь наконец распрямили.
Крылья Морока развернулись, и ночь под нами стала глубокой, как море.
Страх держался за меня цепко.
Я чувствовала, как живот проваливается, как пальцы немеют, как каждая мысль пытается уцепиться за "нельзя".
Но Морок держал меня не только спиной – он держал меня своим спокойствием, и я внезапно поняла: он не будет падать.
Мы поднялись выше башен, выше стен, выше шёпота.
Внизу академия казалась игрушечной крепостью, а люди – точками, которые слишком много о себе думают.
Ветер выл в ушах, и от этого в голове стало пусто и хорошо, потому что пустота иногда – единственный отдых.
И вот здесь, в воздухе, произошло то, ради чего стоило терпеть днём.
Стыд перестал быть главным.
Боль стала фоном.
Осталось только ощущение: я не ломаюсь.
Мы летели над чёрными скалами, над полосой леса, который ночью выглядел как спина зверя, над холодной рекой, где звёзды дрожали в воде.
Морок не показывал трюков и не пытался впечатлить – он просто давал мне понять, что мир шире, чем академия и её правила.
Я поймала себя на коротком, почти злым смехе: как же мелко звучит "слабачка", когда ты держишься за чешую древнего дракона и видишь землю с высоты, на которой люди становятся честнее.
Когда Морок пошёл на снижение, у меня снова сжалось внутри – как перед падением.
Но посадка была мягкой, почти бесшумной, и я спрыгнула на землю, дрожа уже не от страха, а от того, что тело ещё помнит полёт.
Я стояла у входа в пещеру, глотая воздух, будто он был лекарством.
Ладони горели, волосы выбились из-под ремня, и мне впервые за долгое время было всё равно, как я выгляжу.
И именно тогда я заметила движение.
Не рядом – дальше, у скал, там, где тень гуще и камень темнее.
Кто-то был там.
Я замерла, и сердце провалилось так резко, будто мы снова сорвались вниз.
Тень шевельнулась – едва, почти незаметно – и исчезла, будто её и не было.
Я не знала, друг это или враг, но знала другое: кто-то теперь знает о моих ночах.
Глава 6
На следующий день я проснулась ещё до сигнала, будто меня кто-то дернул за нитку. Тело болело ровно и упрямо, как будто внутри меня поселили чужую тяжесть. Синяки после вчерашнего “урока” жили собственной жизнью: тянули, жгли, вспыхивали при каждом вдохе.
Но боль была не самым неприятным.
Самым неприятным была мысль о тени у скал.
Я видела её всего миг – движение, смазанное ночным камнем, – и всё равно проснулась с тем же ощущением, с каким просыпаются люди, которым снилась открытая дверь. Ты не помнишь, что именно страшно, но знаешь: что-то вошло.
На тренировку я шла как на казнь – и это было смешно, учитывая, что накануне я летала. Я держала в голове это чувство высоты, как маленький злой секрет: они могут бросать меня в грязь, но небо у меня уже было, и я не забуду.
Кейден стоял на поле, как всегда. Чёрная форма, руки за спиной, лицо без эмоций. Рядом – курсанты, те самые, что умеют смеяться без риска, потому что их фамилии звучат громче чужих костей.
Я увидела его взгляд – ровный, холодный – и подумала, что он похож на хорошее оружие: не шумит, не трясётся, но оставляет раны чище любого ножа.
Тренировка прошла без спектакля. Будто вчерашнего унижения было мало, и он решил, что сегодня будет просто методично выматывать меня до пустоты. Упражнения сменяли друг друга без пауз. Ошибка – команда повторить. Ошибка – ещё раз. Ошибка – снова.
Он не орал. Не унижал вслух. От этого было хуже: когда кричат, можно злиться на крик. Когда молчат, остаётся только ты и твой провал.
Я держалась.
Не потому что стала сильнее за ночь. Я всё ещё была слабее большинства. Но я научилась одной вещи: не показывать, где болит.
И всё же к обеду я чувствовала себя так, будто по мне прошлись сапогами. Плечи деревянные, спина ломит, ладони саднят – свежий шрам после ритуала отзывался на каждое движение.
В столовую я вошла последней. Там всегда шумело – металлом, голосами, стуком кружек, смехом, который здесь звучал как демонстрация силы. Но стоило мне переступить порог, как шум чуть изменился. Не стих – просто потемнел.
Я шла к своему месту, к краю длинных столов, где обычно оставляют тех, кто “не вписывается”. Здесь даже воздух был другой: рядом с элитой пахло специями и дорогими маслами, здесь – простой кашей и вечным холодом камня.
Я села. Поднесла к губам кружку с водой и заставила пальцы не дрожать.
Внутри меня всё время была натянута струна: вот сейчас кто-то подойдёт. Вот сейчас скажут про ночь. Вот сейчас поймут, что я была у пещер не по уставу.
Я не знала, кто видел меня у скал – курсант? инструктор? тот, кто следит по чьему-то приказу?
И именно поэтому заметила её сразу.
Элара Светлокрылая.
Она шла по проходу так, как ходят те, кто привык, что дорога сама освобождается. Высокая, ровная, светлые волосы собраны в аккуратный хвост, форма сидит идеально. Та самая из “правильных”. Из тех, кому улыбаются преподаватели и уступают место на ступенях.
Она остановилась у моего стола.
Я не подняла голову сразу. Дала себе секунду, чтобы собрать лицо. Чтобы взгляд не выдал, как у меня внутри всё провалилось.
Потом подняла.
Она смотрела на меня прямо. Без насмешки. Без презрения. Даже без привычного любопытства, которое здесь обычно прикрывают “воспитанием”.
– Кровавая, – сказала она.
Не “дочь предателя”. Уже необычно.
Я молчала.
Элара села напротив – просто взяла и села, будто её никто не учил, что такие места “не для неё”. На соседних лавках кто-то замер. Кто-то нарочито отвернулся. Я почувствовала взгляд, которым на неё смотрели: “ты что делаешь?”
Она не обратила внимания.
– Это я вчера видела тебя, – сказала она тихо. – У скал.
Вода в кружке стала ледяной, будто я только что глотнула снег.
Я не дёрнулась. Не отпрянула. Не сделала ничего, что выдало бы страх. Только поставила кружку ровно на стол, чтобы металл не звякнул.
– И? – спросила я.
Голос прозвучал слишком спокойно. Почти хорошо. Я бы даже гордилась, если бы внутри не грохотало сердце.