Анастасия Вежина – Академия драконьих всадников (страница 10)

Не ради тренировки – ради того, чтобы я запомнила.

На третьем раунде я упала уже не красиво и не "тактически", а просто потому что ноги отказали на один удар раньше, чем я успела отступить.

Смех вокруг стал громче.

Я слышала его как через воду, но каждое "ха" всё равно попадало в самое больное место.

Не в синяк – в гордость.

Кейден подошёл медленно.

Я подняла на него взгляд снизу, потому что стоять пока не могла, и увидела в его золотых глазах холод, который не похож на ярость.

Ярость бывает горячей.

Его холод был аккуратным.

– Слабачка, – сказал он громко, так, чтобы услышали все.

– Твоему дракону должно быть стыдно.

Я почувствовала, как эти слова цепляются за меня крючками.

Не потому что я поверила – потому что он выбрал правильную мишень.

До Морока мне было не дотянуться руками, но словами – можно.

Я поднялась, не глядя на него.

Спина болела, ладонь жгло, в горле стоял привкус земли.

Я ничего не сказала, потому что любой ответ стал бы для них наградой.

Я ушла с поля так ровно, как только могла.

За спиной ещё долго тянулся шум, но с каждым шагом он становился тише, и вместе с ним уходило желание развернуться и вцепиться кому-то в лицо.

В казарме я умылась холодной водой, и она не смыла стыд – только сделала его острее.

Под кожей жила злость, но злость без цели – пустая трата сил, а сил у меня было мало.

Я села на кровать и прикрыла глаза, удерживая дыхание ровным, чтобы никто не услышал, как оно дрожит.

«Не грызи себя», прозвучало в голове тяжело и спокойно.

Голос Морока не утешал, он констатировал, как констатируют погоду: буря, значит буря.

Я сглотнула.

«Он прав?» – спросила я мысленно, и от того, что я задала этот вопрос, мне стало противно.

«Тебе должно быть стыдно?»

В ответ пришёл не смех и не жалость.

Пришёл образ: камень, который точат водой.

Долго.

Упрямо.

Без истерик.

«Стыд – для тех, кто врёт себе», отозвался Морок.

«Ты – жива. Ты – учишься. Этого достаточно».

Я выдохнула.

Днём у меня забирали право на достоинство, а ночью – возвращали его одним коротким, тяжёлым смыслом.

Когда казарма наконец затихла, я дождалась ровного дыхания соседок и поднялась.

Чёрная кожа формы шуршала тихо, как крыло, и каждый звук казался слишком громким в коридоре.

Я шла к пещерам так, будто иду на преступление, хотя на самом деле шла за единственным, что мне здесь не продавали за унижение.

Ночь снаружи была другой: холоднее, чище, честнее.

Небо висело низко и было усыпано звёздами так плотно, будто кто-то рассыпал соль по чёрной ткани.

Где-то далеко перекликались драконы – глухо, редко, как если бы они разговаривали не звуком, а расстоянием.

Морок ждал меня у входа в свою пещеру.

В темноте он почти растворялся, но глаза горели фиолетово и спокойно, и от этого спокойствия у меня внутри становилось тише.

Я подошла ближе и коснулась его чешуи – коротко, как здороваются, когда слов не хватает.

«Покажи мне», попросила я мысленно.

Не "научи" и не "спаси", а "покажи", потому что я устала от приказов и унижений и хотела наконец понять, что со мной происходит.

Морок не отвечал словами.

Он развернул передо мной память – не видением боя, как в пещере Связи, а чем-то другим: книгами, рунами, голосами, которые звучали не во рту, а в крови.

Я увидела, как когда-то всадники и драконы говорили на одном языке, и это не было "магией" в нашем человеческом смысле – это было естественно, как дыхание.

«Люди забыли», сказал Морок, и в этих двух словах было презрение не к людям, а к глупости.

«Разучились слушать».

Я поймала себя на том, что отвечаю ему не мыслями, а фразой на древнем языке – короткой, жёсткой, звучащей во рту чужими звуками.

Я не знала, откуда она взялась, но знала, что она правильная, и от этого стало страшно по-настоящему: если я умею то, что "не существует", значит, меня можно уничтожить за одну ошибку.

«Тише», отозвался Морок, и на этот раз я почувствовала не приказ, а щит.

«Здесь – наша ночь».

Он учил меня "держать связь", как держат поводья: не дёргать, не тянуть, не паниковать, а чувствовать.

Я пробовала – и у меня не получалось сразу, потому что я привыкла жить головой, а он требовал жить нервами и кожей.

Каждый раз, когда я срывалась в страх, связь начинала рябить, и тогда Морок показывал мне образ: спокойная вода, в которую бросили камень, и круги расходятся сами – не потому что вода слабая, а потому что она живая.

Я не знаю, сколько прошло времени.

Ночь в пещере течёт иначе: ты либо выдерживаешь, либо ломается что-то внутри.

Когда я наконец смогла удержать контакт ровным, Морок поднял голову и сказал так, будто решал давно: «Хватит ползать по земле, дитя. Пора летать».

Сердце у меня ухнуло вниз раньше, чем мы вообще двинулись.

Полететь – значит показать всем, что я не просто "выбрана", я действительно всадница, а это привлечёт внимание, которое мне сейчас опаснее любого удара.

Но Морок не спрашивал – он знал, что мне это нужно больше, чем осторожность.