Анастасия Тимофеева – Дракула: Клятва на крови (страница 3)
Каменный саркофаг стоял открытым. Крышка была сдвинута, как крышка гигантской шкатулки. Внутри не было ничего, кроме слоя вековой пыли и… нескольких свежих, тёмных пятен, похожих на засохшие капли воска или смолы.
Но не это было самым страшным.
Стены крипты, те самые, что были покрыты царапинами, преобразились. Теперь на них, словно выжженные невидимым огнём или высеченные титанической силой, были нанесены символы. Не слова, а именно символы. Знак Дракона. Двухглавый орёл. Переплетённые змеи. И в самом центре, на стене напротив входа – большой, сложный герб, который она мгновенно узнала по своим исследованиям: герб Влада III Дракулы, Воеводы Влашского.
А под гербом, на полу, лежал аккуратно сложенный небольшой свёрток из тёмного, грубого полотна. Рядом с ним валялся пустой футляр от сигарет современного образца – «Carpati».
«Видите? Видите?» – бормотал Албеску, почти танцуя от возбуждения. «Это не осквернение! Это… это послание! Кто-то, прекрасно знающий нашу историю, проник сюда, чтобы… чтобы что? Заявить о себе? Это мистификация высочайшего уровня! Или…» Он понизил голос до драматического шёпота. «Или нам явился сам призрак Цепеша!»
Охранник из министерства, крепкий мужчина с недоверчивым лицом, фыркнул. «Призраки футляры от сигарет не бросают, профессор. Это люди. Вандалы. Или чёрные археологи».
Анастасия не слушала их. Её взгляд был прикован к тому свёртку. Она подошла, игнорируя возглас Албеску: «Не трогайте!»
Она наклонилась. Ткань была грубой, старинной, но чистой. Аккуратно, кончиками пальцев, она развернула её.
Внутри лежали два предмета.
Первый – стальное перо для письма, XV века, без сомнения. Оно было тщательно очищено и отполировано, остриё блестело в свете фонарей.
Второй – свежий, идеально белый лепесток горной розы. На нём тоже блестела крохотная капелька росы. Или чего-то ещё.
Она коснулась лепестка. Он был холодным и источал едва уловимый, горьковато-сладкий аромат, которого не могло быть в этой каменной могиле.
Это для тебя, – пронеслось у неё в голове. Знак. Не угрозы. Знак внимания.
«Что там?» – Албеску заглянул через её плечо. «Безделушки? Перо… И цветок? Что за чертовщина?»
«Профессор, – тихо сказала Анастасия, поднимаясь. Её голос обрёл странную твёрдость. – Мне нехорошо. С прошлой ночи… мигрень. Я прошу позволить мне отправиться в Бухарест. Хотя бы на пару дней».
Албеску хотел возразить, но, взглянув на её лицо – а оно было по-настоящему бледным, с тёмными кругами под глазами, – махнул рукой. «Ладно, ладно. Езжайте. Тут теперь до приезда жандармов и так всё заморожено. Отдохните. Но будьте на связи!»
Дорога обратно в Бухарест была смутным кошмаром. Пейзажи за окном автобуса проплывали, как не имеющие значения декорации. Анастасия сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В руке она сжимала медальон и завёрнутое в салфетку перо. Цветок она осторожно положила в маленькую жестяную коробочку из-под леденцов.
Её мысли путались, цепляясь за логику и отскакивая от неё, как от стены. Вамп… Нет. Не может быть. Это галлюцинация, массовый психоз, продвинутая мистификация… Но внутренний голос, тот самый, что будил её ночами от снов о башнях, спокойно и неумолимо нашептывал: Он настоящий. И он тебя нашёл.
Она приехала в свою маленькую квартирку в районе Котрочень ближе к вечеру. Знакомый уют – книги, старый диван, фотографии родителей в сельском доме – не принёс облегчения. Напротив, привычная обстановка подчеркнула чудовищную абсурдность того,
что случилось. Здесь, среди современных вещей, прошлое казалось ещё более навязчивым и реальным.
Она заварила крепкий чай, села за компьютер. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она вбила в поисковик не «Влад Дракула» – с его биографией она была знакома досконально, – а «Лия, возлюбленная Влада Дракулы».
Результаты были скудными, полными мифов и домыслов. В официальных хрониках о ней почти ничего не было. Лишь в нескольких народных балладах и апокрифических монастырских записях упоминалась «дева Лия», погибшая в битве и «обратившая сердце воеводы в камень». Ни фамилии, ни портрета.
Но была одна запись, в оцифрованном архиве монастыря Снагов, которая зацепила её внимание. Сухой язык летописца: «…и оплакивал воевода павшую, и не было в нём после того жалости, ибо источник её иссяк. И похоронил он её не по христианскому обычаю, а в земле глухой, под камнем, с оберегом драконьим, дабы сторожили её духи старой веры, коей он втайне придерживался…»
«Оберег драконий…» – Анастасия коснулась медальона на своей шее.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. И вдруг, ясно, как наяву, перед ней возник образ. Не сон, а видение наяву. Комната с каменными стенами, факелы. Он, Влад, молодой, но уже с тенью жестокости в глазах, протягивает девушке с каштановыми волосами этот самый медальон. «Носи это, Лия. Пока он с тобой, моя воля будет оберегать тебя. От врагов, от стрел, от самой смерти».
Девушка смеётся, звонко и беззаботно. «А от скуки он оберегает, господарь мой?»
«От скуки я сам оберегу», – отвечает он, и в его улыбке нет ещё той ледяной боли, что будет потом.
Анастасия открыла глаза, дрожа. Видение было таким ярким, таким реальным. Она чувствовала теплоту факелов на коже, запах воска и шерсти его плаща.
Внезапно в квартире стало холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему морозно, как в той крипте. Она оглянулась. Окно было закрыто. Батареи едва тёплые.
И тогда она увидела его.
Он стоял в дальнем углу её гостиной, где сгущались вечерние тени. Не целиком, а словно материализуясь из самой темноты. Сначала это был просто силуэт, более тёмный, чем всё вокруг. Потом проступили детали: чёрный дублет, бледные руки, скрещённые на груди. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён в окно, на огни вечернего Бухареста, и в его профиле читалось нечто среднее между изумлением и глубоким, непреодолимым презрением.
Анастасия замерла, парализованная. Крик застрял у неё в горле.
Он медленно повернул голову. Теперь он смотрел прямо на неё. Его глаза в полумраке не светились адским огнём. Они были просто очень тёмными и очень старыми. В них не было сегодняшней жажды. Была усталость. И невероятная, давящая тяжесть.
«Ты не кричишь», – произнёс он. Его голос был тихим, бархатным, без намёка на хрипоту. Он говорил на современном румынском, с едва уловимым старинным акцентом, который звучал не старомодно, а благородно. – «Это прогресс».
Она попыталась что-то сказать, но издала лишь хриплый звук. Она отодвинулась на стуле, готовая в любой момент броситься к двери.
«Не бойся», – сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, горькая ирония. – «Мой… голод… утолён. На время».
«Кем?» – сорвалось у неё, прежде чем она успела подумать.
Он слегка нахмурился, как будто вопрос был неприлично прямым. «Не тобой. Никем из твоих. Бродягой. Грабителем могил. Он искал сокровища в старом склепе у Арджеша. Не нашёл». Пауза. «И теперь не сможет искать никогда».
Холод пробежал у неё по спине. Она вспомнила тёмные пятна в саркофаге.
«Вы… вы убили его».
«Я остановил его, – поправил он спокойно, как будто говорил о погоде. – Как остановил бы волка, пришедшего в овчарню. Это естественный порядок вещей». Он сделал шаг вперёд, выйдя из тени. Свет настольной лампы упал на его лицо. Оно было поразительно красивым в своей строгости, но красота эта была ледяной, лишённой человеческого тепла. Каждая черта была высечена, как на монете. «Но я пришёл не для дискуссий о морали. Я пришёл за ответом. Как ты это нашла?»
Он указал подбородком на медальон, который она всё ещё сжимала в руке.
«Я… он всегда был у меня. С детства».
«Ложь, – мягко, но непреклонно парировал он. – Его зарыли вместе с ней. В глухой земле. Под камнем, который я собственноручно накрыл плитой. Его не могло найти ни одно живое существо».
«Анастасия». Она вдруг назвала своё имя, не понимая зачем. Может, чтобы утвердить своё существование здесь и сейчас. «Меня зовут Анастасия Ионеску. Я не Лия».
Он вздрогнул, будто её слова были физическим ударом. Его глаза сузились. «Я знаю, как тебя зовут. Я слышал, как они зовут тебя в лагере. И видел бумаги в твоей сумке. Ты не Лия. Её тело истлело в могиле, которую я для неё вырыл». Он произнёс это с такой леденящей душу определённостью, что у Анастасии похолодело внутри. «Но её душа… её душа, кажется, нашла пристанище в тебе. И этот знак, – он снова кивнул на медальон, – он откликается на тебя. Почему?»
«Я не знаю!» – выкрикнула она, наконец сорвавшись. Страх начал превращаться в отчаяние и злость. «Я ничего не знаю! Я только вижу сны! Сны о вас! О башнях, о дыме, о…» Она запнулась.
«О чём?» – его голос стал тише, но в нём появилась опасная, хищная напряжённость.
«О потере, – прошептала она. – Об ужасной, всепоглощающей потере. Как будто кто-то вырвал у меня часть души».
Он замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал двигаться. Он смотрел на неё, и в его взгляде шла борьба. Вековая ярость боролась с проблеском чего-то иного. Надежды? Нет, слишком сильное слово. Любопытства.
«Сны, – повторил он задумчиво. – Эхо. Отзвук по ту сторону жизни». Он отвернулся, снова посмотрел в окно. «Этот мир… он чудовищен. Шумный, вонючий, слепой. Люди строят башни из стекла, но души их стали ниже травы. Они забыли. Забыли страх. Забыли честь. Забыли бога».