Анастасия Тихонова – Ядвига. Новая сказка о Берегине (страница 7)
– Брат, присмотришь за нашими-то? – Берегиня кивнула на Индриков. – Ночь, а завтра в путь дальше отправимся.
Баган кивнул, уши его дрогнули.
– Конечно. Нам есть о чём поболтать, – усмехнулся он.
Обнял девушку ещё раз – крепко, по-родному. А после двинулся обратно в поле. Индрики – за ним. Ступали тяжело, но тихо, будто и не звери, а тени. И так и растворились в ночи. Будто и не было никого.
Девушка вернулась к мужикам и поманила за собой – обратно в деревню, к дому, где ночевать будут.
Там уж хозяйка на пороге дожидалась, извелась вся. В деревне, несмотря на сумерки, большой гул стоял – слышались топоры, смех, скрип половиц да телег. Жизнь кипела там, где ещё утром была только усталость и тишина.
Женщина улыбнулась и пригласила в дом неведомую девицу, которой зверьё невиданное подчинялось да войско повелевалось. В горнице уже стол накрыт был – просто, но от души: миски с кашей, ломти хлеба, крынка с молоком да соленья в плошках. Пахло домом, теплом, заботой.
За ужином лёгкий разговор завязался. Иван больше речь держал – про дорогу, про войско, про то, как земля гибнет. Хозяйка слушала, поддакивала, мужик её изредка слово вставлял. А Ядвига молчала. Только изредка рубила коротко, будто точки ставила.
Потому как в спину, в углу дома, за печкой, сама Смерть дышала. Ждала своего часа.
Девушка встала – и разговор затих. Она посмотрела на дальнюю дверь, прикрытую.
– Кто там?
Женщина горько глаза прикрыла. Хозяин нахмурился, дети затихли, вжались в лавку. Иван опасливо переводил взгляд с одного на другого.
– Дочь старшая… – выдавила из себя женщина.
– Пошли, – сказала Ядвига и, не спрашивая больше, двинулась к двери. Отворила и зашла.
В горнице пахло обречённостью. Тонкое, словно молодое деревце, тело девушки лежало, прикрытое одеялком. Глаза впалые, закрыты, дыхания почти не слышно.
Яда села с краю, рукой погладила девушку по голове, по щеке синюшной, почти прозрачной. В ответ – ни движения, ни вздоха.
Женщина и Иван зашли следом. Мужчина степенно осмотрел всё и девочку тоже, угрюмо нахмурился. Бай юркнул в прикрытую дверь, запрыгнул на кровать, уселся с другой стороны и тоже внимательно уставился на лежащую девушку – жёлтые глаза в пол-лица.
Берегиня взяла руку девушки – безвольную, ледяную – и прижала ладошкой к своей щеке. Глаза закрыла и замерла. Тишина повисла в доме.
С улицы ещё доносились звуки – топоры, смех, скрип телег, – но здесь, в этой маленькой горнице, даже дышали почти бесшумно. Те, кто в комнате стоял, и те, кто в горнице остался, – все затаились, боясь шелохнуться.
Долго сидела Ядвига, прижав холодную руку девушки к своей щеке. Шептала что-то изредка – тихо, обречённо, не надеясь на ответ.
Ночь уже вступила в свои владения. В горнице зашевелился хозяин, разгоняя детей спать, когда Ядвига наконец открыла глаза. Они даже в лунном свете из окна блестели – слезами.
Посмотрела она на женщину, что застыла в дверях. И будто немой диалог между ними произошёл – без слов, без звука. Материнское сердце всё поняло раньше, чем губы успели бы вымолвить.
Берегиня аккуратно, будто хрустальную, положила ладошку девушки на одеялко, погладила ещё раз – нежно, прощаясь. И встала.
– Бай… – голос её дрогнул, но она совладала с собой. – Убаюкай дитя.
И вышла, не оглядываясь. Иван только настороженно замер, не понимая, что случилось. Чуда не было. Девушка была почти трупом хладным – так и осталась. Он перевёл взгляд с пустого порога на постель, где кот уже улёгся рядом с умирающей, замурлыкал тихо, тягуче, как умеют только коты, когда чуют беду. Иван вышел в горницу. Хозяин уже сидел один, ссутулившись, глядя на огонь в печи. Ядвиги в доме не было.
А через пару минут следом женщина вышла. Подошла к мужу, обняла его со спины и прошелестела тихо, но Иван услышал:
– Ушла наша девочка… Наконец-то поплыла по тёплым рекам Яви.
И тут понял Иван – девочка умерла. В душе злоба взметнулась резко, яростно, обожгла изнутри. Выскочил он из избы, глазами вращая в поисках Ядвиги. А она сзади дома сиротливо пристроилась на лавке. Руки сложила безвольно на коленях, голову опустила.
Подскочил Иван к ней:
– Почему?! – голос сорвался. – Почему не спасла дитя это несчастное? Али силы для простых людей жалко?
Выплюнул – и тут же пожалел о словах своих. Потому что подняла она на него глаза свои тёмные, а в них – боль. И усталость такая, будто век не спала.
– А ты думаешь, Иван, что можешь с меня спрос держать? – горько усмехнулась. – Думаешь, в моей шкуре смог бы судьбами ворочать? Что я зажралась?
Голос её стал тихим, зловещим. И тут же рука взметнулась – пальцы впились ему в кожу, крепко, больно, чтоб не вырвался.
– Ну так смотри. Да почувствуй.
И взорвался красками мир перед глазами.
Замелькали картинки, будто сама жизнь перед ним развернулась. Девушка – та, что в комнате хладной лежала, – но только живая, красивая, румяная, смешливая. Бегала по двору, косу заплетала, матери помогала, отцу улыбалась.
А потом – как гасла она.
Как боролись родители, как целители приходили, шептали, травы давали, но смерть уже вцепилась в неё когтями и не отпускала. Гас цветок яркий – медленно, болезненно, день за днём.
Иван слышал крики её по ночам – от боли, от бессилья. Видел слёзы матери, что уткнулась в подушку, чтоб дети не слышали. Чувствовал всё на себе – будто сам с ней умирал. Сердце сжималось, воздух сгущался, дышать становилось нечем.
И увидел он Ядвигу.
Как она боролась. С природой говорила, упрашивала, требовала. Та силу свою последнюю отдавала, а девушка лила её и лила в этот цветочек некогда яркий, но угасающий. И без толку. Будто мимо проливалось всё. Сколько бы Ядвига ни пыталась – ничего.
Душа уже переступила порог Яви. А туда дороги живым нет. Всё, что могла Берегиня – это прекратить боль телесную в мире этом. И отпустить.
Картинка померкла. Иван стоял на коленях, сам не зная, когда упал, и смотрел на Ядвигу совершенно другими глазами. Подполз он к Яде, обхватил руками её стан, головой к коленям прижался.
– Прости… прости меня… – шептал не переставая, и плечи его вздрагивали. – Сколько же боли тебе приходится чувствовать? Каждый раз такой? От каждого цветка, от каждой травинки, что гибнет? Как же ты выдерживаешь?
Девушка молчала. Только руку подняла – и положила ему на макушку, на светлые волосы. Погладила – устало, бережно.
– А ты думал, Берегиня – это сидеть на троне да приказывать? – тихо спросила она. – Это чувствовать всё. Каждую былинку, каждую тварь живую. И знать, что не всех спасёшь. И жить с этим.
Иван только крепче обнял ее, и в темноте ночной, под звёздами, двое сидели на лавке – простая девушка в стареньком платье и воин, который только сейчас понял, как мало он знает о мире.
Утром стало ясно, что только детям в доме удалось поспать этой ночью хорошо. Иван то проваливался в сон, то выныривал из него, будто в реке тонул – хватал воздух ртом и снова падал в беспамятство. Слишком много всего в голове мешалось: и боль чужая, и глаза Ядвиги со слезами, и своя же злоба, что теперь камнем на душе лежала.
Когда наконец солнце встало, он вышел в горницу. Хозяева уже в делах были. Мать в комнатушке дочь в последний путь готовила – ещё четыре женщины сновали туда-сюда: кто еду принимал, кто готовил, кто стол накрывал и в доме, и на улице. Запахло блинами, кутьёй, киселём – поминальным.
Самого мужика-хозяина не было. Иван упросил, где он, – узнал, что ушёл к реке, с другими мужиками помост делать, чтобы дочь в последний путь проводить.
Ядвигу он так же не нашёл. Спросил у баб –
Тут его у избы изловил воевода. В одной рубахе, с топором в руках – видно, уже с утра трудился. Остановился, глянул хмуро:
– Не знаешь, что в доме-то произошло? Только Берегиня на ночь осталась, как смерть пришла сразу в стены.
Иван злобно зыркнул на главного своего:
– А ты с каких пор стал, как баба, сплетни собирать? Не знаешь – не мели чушь. Берегиня сделала всё, что могла, и даже больше.
Сплюнул и пошёл дальше, не оглядываясь. Вдалеке приметил лавки со снедью – деревенские мужики уже разложили товар, кто что смог вырастить на тощей земле. Иван вспомнил про босые ноги Ядвиги и заспешил туда – в надежде найти ей обувку справную, как себе обещал. Прошёлся по скудным лавкам.
Лучшее, что смог найти, – поршни. Мягкие, сшитые из одного куска кожи, с продетыми ремешками, чтобы обматывать вокруг ноги. Рядом прихватил и носочки беленькие. Хотел ещё сарафан новый или рубаху приглядеть, да не было ничего. Хоть бы кусок ткани нашёлся на пошив – так и того в лавках не оказалось.
Ну хоть так порадует. А в большом городе сыщет ей и одёжу поновее, и коты нарядные – настоящие, женские, какие она заслуживает.
Двинулся он с подарком в сторону поля, чтобы Ядвигу найти. Тем временем девушка сидела посреди поля. Руками в землю закопавшись, на коленях стояла и с силой говорила. Просила землю-матушку, колыбельные ей пела, уговаривала простить люд простой. Показывала, какие хорошие жители здесь живут, теплотой своей их обнимала.
И откликалась ей земелюшка.
Задрожала под ногами у жителей, будто от сна просыпалась. Все в деревне почуяли – замерли кто с топором, кто с ложкой, кто у колодца. Воздух переменился, теплом потянуло.