Анастасия Таммен – Любовь и клевер (страница 3)

– Ты же знаешь, что между нами разница в восемь часов. Чаще всего я не отвечаю, потому что сплю.

Это было только отчасти правдой. Мой телефон никогда не стоял на беззвучном режиме, и я просыпался от мелодии «кровных братьев», но в итоге предпочитал не брать трубку. У меня не было ответа на единственный вопрос: «Когда ты вернешься к работе?», а терпение Лоуренса не было ангельским. Черт побери, да этот человек жил по принципу «Все должно было быть сделано идеально и лучше ещё вчера». Тот факт, что он дал мне отсрочку длиной в год, говорил только о крепкости нашей дружбы.

– Да-да, – недовольно отозвался Лоуренс. – Тебе нужно было остаться в Лос-Анджелесе или хотя бы на западном побережье, а не сбегать в деревню к тетке.

– Лори… – начал было я, но он перебил меня.

– Я нашел нового барабанщика! Это нечто, клянусь. Потрясное чувство ритма. От его соло у меня мурашки по коже.

Мне стало горячо и холодно одновременно.

– Итан, мне не хотелось поднимать эту тему, – сказал Лоуренс, быстро растеряв свой энтузиазм, – но нам пора поговорить о том, кто займет место Криса в группе.

Конечно, он был прав. При условии, что у группы «Ocean Blue» было будущее. Мне было одинаково страшно снова начать писать музыку и навсегда похоронить свою единственную мечту рядом с другом детства. Я потер ребра под сердцем, где была вытатуирована барабанная установка.

– Слушай, я понимаю, что ты переживаешь сложные времена, – вздохнул Лоуренс, – но надо двигаться дальше. Я жду тебя. Твои поклонники ждут тебя. Не забывай и о прессе – ещё полгода, и ты окончательно пропадешь с их радаров. Ты знаешь, что я за тебя горой, но даже у моих возможностей есть предел.

Он прибеднялся и пытался манипулировать мной, но делал это из добрых побуждений, ведь знал, что я жил музыкой. Пока в один момент меня не оглушила абсолютная тишина.

– Лори, если ты захочешь, любой уличный музыкант проснется завтра популярнее Эда Ширана, даже если сегодня его единственные слушатели – это голуби и соседский дворник.

Лоуренс самодовольно хмыкнул, но, к сожалению, снова вернулся к теме разговора.

– Я пришлю тебе запись. Послушай её. Хорошо?

– Ладно.

– Молодец.

Я хотел закончить разговор и сделал шаг обратно в сторону паба, откуда доносились приглушенные голоса, когда Лоуренс добавил:

– Мы с Алексом Уорхоллом начали работать над рекламной кампанией твоего возвращения.

– С Алексом Уорхоллом? – глупо переспросил я.

– Арт-директором агентства талантов «П. Дж. Моррисон и коллеги». Итан, ну, вспомни, я же рассказывал тебе про него?..

Он сделал паузу, чтобы я смог вставить что-то вроде: «А, ну да, тот самый Алекс», но я продолжал молчать. Всеми организационными вопросами занимался Лоуренс. У нас было очень успешное разделение обязанностей. В мои обязанности входило: писать музыку, петь на сцене, радовать публику и зарабатывать миллионы. В его – все остальное.

– В общем, мы с Алексом думаем над слоганом: «Вторая волна «Ocean Blue» или…

Я не дал ему договорить и крикнул в сторону, не закрывая динамик ладонью:

– Уже иду! – а потом уже тише добавил: – Извини, Мэгги зовет меня. Ей срочно нужна моя помощь.

– Но…

– Я перезвоню, обещаю.

Лоуренс волновался, но у меня в голове не было ни строчки, ни одного аккорда. Кто знает, может быть, оно и к лучшему? Если я больше не смогу писать музыку, то и вопрос, правильно ли возвращаться на сцену, если на ней не будет Криса, отпадет сам собой. Я останусь в Лехинче и проживу ту жизнь, которая была мне изначально предопределена, если бы в четвертом классе Крис не сказал: «А давай создадим собственную группу»?

Я убрал телефон и прошел мимо всех посетителей на кухню, где Мэгги разминала отварной картофель в пюре. Я забрал у нее толкушку. Из меня мог бы получиться хороший повар. И тогда больше не нужно будет думать об изнуряющих турне, ожиданиях фанатов, дедлайнах Лоуренса и сумасшедших поклонницах.

– Что ты знаешь про Оливию?

– Она тебя отшила, да? – Мэгги ухмыльнулась. – Ты решил, что она очередная девица, которая примчалась сюда, чтобы залезть тебе в штаны?

Кровь бросилась мне в лицо. Мэгги потрепала меня по покрасневшей щеке, будто мне все еще лет десять, а я впервые спросил её совета про понравившуюся одноклассницу.

– Она здесь только ради себя.

– Откуда ты знаешь? Она что-то рассказала?

– Мальчик мой, я держу этот паб больше сорока лет. Стояла за стойкой ещё тогда, когда он был единственным местом во всей округе, где можно было выговориться. И поверь, я разбираюсь в людях лучше любого психотерапевта. – Мэгги забрала у меня миску с картофельным пюре и деловито разложила его по четырём тарелкам. – Последнее, о чём думает Оливия, – это твоё существование.

Многие, кто знал меня как фронтмена «Ocean Blue», решили бы, что такие слова ударят по самолюбию. Но всё оказалось наоборот. Осознание того, что за стенкой моей спальни теперь живёт не восторженная фанатка, а девушка, для которой мир достаточно велик и сложен, чтобы не крутиться вокруг меня, принесло редкое чувство свободы.

Глава 3. Оливия

Два месяца назад

В палатке пахло йодом, кукурузной кашей и сардинами из последней гуманитарной поставки. Рядом с койкой, на которой спал мальчик с перебинтованной головой, шептала молитву его мать. В это время Нейтан, медицинский координатор нашей бригады, филигранными стежками зашивал глубокую рану на его ноге.

Завади тихо стонала, пока я проводила осмотр. Схватки продолжались больше десяти часов без видимых изменений. Если в ближайшее время не случится чудо, придется делать кесарево сечение, что в условиях полевого госпиталя было само по себе не самой блестящей затеей.

Я наклонилась к Завади и промокнула полотенцем капельки пота со лба.

– Представь себе, что каждая схватка – это подарок.

– Что? – охрипшим голосом спросила она.

Большие карие глаза смотрели на меня с недоумением.

– Как бы странно это ни звучало, но боль – это хороший сигнал. Не борись против нее. Постарайся расслабиться как раз в тот момент, когда больше всего хочется сжаться.

– Давай поговорим об этом еще раз тогда, когда рожать ребенка будешь ты, – проворчала Завади сквозь стиснутые зубы.

Я усмехнулась, поднесла глиняную кружку к потрескавшимся губам Завади и приподняла её голову, помогая сделать глоток воды.

За улыбкой я скрывала, как сильно волновалась за шестнадцатилетнюю девчонку. Она не заслужила ничего из того, что происходило в её жизни. И тот факт, что впереди маячила экстренная операция, которую она могла не пережить, не улучшало ситуацию.

– Как ты смотришь на то, чтобы немного прогуляться? – спросила я. – Сила притяжения и движение могут стать хорошими помощниками.

– Может лучше шампанского? – ответила Завади вопросом на вопрос. – Один из ваших врачей сказал, что женщины в Европе пьют его, чтобы облегчить роды.

«А ещё они находятся в больницах со стерильными операционными со всем необходимым оборудованием», – мысленно добавила я, просовывая руку под её плечи, чтобы помочь подняться с койки.

Ночную тишину прорезал испуганный собачий вой, за которым послышались глухие хлопки, похожие на петарды, но слишком ритмичные. Слишком механические. Одна из собак за периметром лагеря заскулила и резко замолкла.

– Потушите свет! – раздался непоколебимый голос Нейтан. – Быстро!

Прежде чем подняться, он сделал последний стежок. Его рука при этом даже не дрогнула.

Мать спящего мальчика схватила его и бросилась к выходу.

– Оставайтесь внутри! – потребовал Нейтан. – Всем лечь на землю и не двигаться.

Палатка погрузилась во тьму. Воздух наполнился страхом. Оглушающая тишина давила на барабанные перепонки.

Снаружи раздался незнакомый мужской голос, отдававший приказы на французском языке. Надин, молодая медсестра, присоединившаяся к нам месяц назад, выронила металлический поддон с инструментами и зажала рот ладонями, чтобы заглушить испуганный возглас.

– Тс-с-с, – прошептала я. – Пожалуйста. Тише…

Завади резко выгнулась у меня в руках и закричала от очередной схватки.

Глава 4. Итан

Я водил силиконовой кисточкой по свиным ребрышкам, равномерно распределяя глазурь из меда, домашнего барбекю-соуса и яблочного уксуса. После часа мариновки в Гиннессе, чтобы размягчить мясо, и пяти часов в смокере оставался последний штрих – создание сладкой блестящей корочки в духовке.

В самом начале, вернувшись из Лос-Анджелеса в Лехинч, я готовил по рецепту, найденому в Интернете: полтора часа, готовые соусы, ничего лишнего. Через месяц-другой мне стало тесно. Освоив базовые ноты и аккорды, захотелось экспериментировать. Я заменил светлое пиво густым Гиннессом, придумал собственный барбекю-соус на основе рецепта Гордона Рамзи, а готовка превратилась в семичасовой медитативный ритуал.

Мэгги фыркала, когда я сутками пропадал на кухне, но всегда с любопытством пробовала новые блюда и радовалась тому, что доходы паба увеличились за счет посетителей, которые пришли пропустить не только стаканчик, но и плотно поужинать. Мэгги не испытывала нужды в деньгах – я в любой момент мог дать ей столько, сколько потребуется, – но ей нравилось в конце дня открывать со звоном кассу и пересчитывать хрустящие купюры. Независимость для нее была вкуснее любых ребрышек.

Я поднял глаза к окну, расположенному над металлической раковиной, пока щеткой и мылом соскребал с рук липкий слой глазури. Мокрый ветер хлестал по стеклу. На улице уже давно стемнело, только желтый свет фонаря очерчивал немногочисленные машины на парковке. Лехинч в начале марта казался вымершим городком, но пройдет две недели, и на День святого Патрика улицы заполонят туристы, желающие распробовать дух Ирландии и найти счастливый трилистник.