Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 14)

– Можно я здесь оставлю? – обратилась она к продавцу. – Кому надо – пусть заберут, всё нормальное: не отравленное и не испорченное.

И вдруг что-то кольнуло меня – не в сердце, не в теле, а где-то в том месте, где совесть встречается с горечью, почему она оправдывается? Почему мы, даже спасаясь, даже в тот момент, когда рушится всё – дом, город, мир – всё ещё продолжаем стыдиться добра? Почему стараемся его припрятать, завуалировать, как слабость, как излишек? Продавец молча кивнул, и женщина, будто выдохнув разрешение, мгновенно развернулась и исчезла за дверью – быстро, почти испуганно, как будто боялась, что если задержится хоть на миг, ее поймают на чём-то слишком личном и всё стихло, магазин будто замер в затаенной паузе, только легкий шорох пакета, сползающего с прилавка, и скрип колёс моей старой тележки, у которой, кажется, душа была больше, чем у многих. Мы с девочками подошли к выходу – в этой медленной поступи было что-то священное, как у людей, покидающих храм, внутри звучало что-то необъяснимое, и мы, не глядя друг на друга, не договариваясь, перекинулись парой слов – простых, бытовых, но в них дрожала вся глубина происходящего:

– Завтра увидимся?

– Конечно. Утром, как обычно, на прогулке с собаками и – держим связь.

Это «держим связь» звучало почти как молитва – такая же нужная и хрупкая. Я поплелась домой, тащила за собой пластиковую тележку с 40-литровой бутылью воды, при каждом шаге молча шепча одно и то же: лишь бы не развалилась… лишь бы дотащить до квартиры… боль в руках, в плечах, в пояснице слилась в одну тупую, тяжелую ноту.

В небе снова гремели отдалённые взрывы и тут из глубин памяти всплыли слова преподавателя с военной кафедры медуниверситета, тогда, на лекции, майор говорил:

«Если вы оказались на линии соприкосновения, помните: главное – выжить. Чтобы выжить, нужны три вещи: вода, еда и безопасное место и даже если вы завтракаете в последний раз в жизни – сядьте и спокойно поешьте».

Тогда мы смеялись, кто из нас мог всерьез представить, что эти фразы когда-то станут нашей реальностью? Я брела по асфальтированной дорожке внутри нашего двора, сумерки опускались быстро, влажный воздух плотно обволакивал, я смотрела на тротуар – слишком низкий, куда прятаться, если вдруг? Дома стояли далеко друг от друга, и спрятаться между ними было невозможно.

Я старалась отогнать эти мысли, ускоряла шаг – и тачка начинала кряхтеть, будто протестуя, тогда замедлялась снова, почти шёпотом просила её: ещё чуть-чуть… потерпи, когда я подошла к подъезду и увидела, что лифт работает – я ощутила радость: детскую и теплую: не придётся тащить эту 40-литровую дуру на шестой этаж тележка, слава Богу, не развалилась.

Я открыла дверь, и на звук тут же вышел Александр – мой сын, он молча взял бутылку и унёс её на кухню.

Саня был красив по-мужски: высокий, худощавый, с большими карими глазами и густыми тёмными волосами, собранными в хвост на затылке. Лицо – спокойное, сдержанное, словно вырезанное из камня, эмоции в нём было трудно прочесть, он всегда был тихим, собранным, даже сейчас.

Из комнаты вышла Юлиана – моя дочь: она выглядела растрепанной, как физически, так и эмоционально: волосы спутаны, худенькие плечи опущены, на лице тревога, её большие карие глаза, обычно живые и светлые, теперь были наполнены страхом, непониманием, уязвимостью.

– Мам, подруга пишет… Они уже четыре часа стоят под Житомиром, машины почти не едут, а её мама переживает, что бензин заканчивается…

Юлиана заплакала, не громко, не по-детски, а тихо и сдержанно: слёзы текли сами, как будто внутри что-то прорвалось, она плакала, как взрослая.

Моим детям уже однажды пришлось повзрослеть – после развода, а теперь… теперь они взрослели заново: быстро и без права отложить. Я подошла и обняла её, ее хрупкие плечи дрожали, я прижала её к себе, гладила по голове, она плакала от страха и неизвестности, оттого, что не могла никуда деться, и никто из нас не мог, мы стояли в коридоре, обнявшись, не считая времени, это была та тишина, в которой родительское сердце старается согреть чужую боль.

– Может, мы тоже уедем? – вдруг спросила она с надеждой.

Я хотела ответить, но она сама продолжила, почти шёпотом:

– Куда мы поедем, если трасса стоит и бензина нет?..

– Бензин есть, я заправила полный бак, посмотрим, что будет завтра, возможно, трассы освободятся и тогда – поедем.

Юлиана кивнула.

– Хорошо.

Я перевела дух и сказала:

– Надо поужинать, потом разгрузим стиралку и снова загрузим, могут отключить воду и свет, пусть будет чистое бельё, а ещё надо бы полы помыть…

– Давай, – тихо ответила Юлиана. – Я приготовлю ужин.

Я пошла в ванную, телефон снова зазвонил – брат, он был в Москве, он просил одно и то же: уезжайте, как только появится возможность, я слушала его, не перебивая, потому что он переживал и он был прав, мы поговорили еще минут пять и попрощались.

Внутри квартиры царил мир: неправдоподобный, почти искусственный, но всё же – мир, за окнами – отдалённые выстрелы: но не здесь, не сейчас, а где-то далеко.

Юлиана подала на стол ужин: курица с грибами под бешамелем, она умела готовить вкусно – всегда, мы молча ели: вкус казался острее, насыщеннее, чем три дня назад, я тогда еще не знала: через неделю мы будем не то что скучать по бешамелю – мы будем скучать по горячему чаю.

Телефон зазвонил, Ира:

– Аня, мы с Женей решили спать в салоне, он в цокольном этаже, там безопаснее, приходите с детьми, только одела возьмите.

– Хорошо, сейчас доедим и придём.

Я положила трубку.

– Куда идём? – спросил Саня.

– В салон, там безопаснее, – сказала я.

Они кивнули, без вопросов.

В салоне было тихо и темно, горела всего лишь одна лампа над столом Жени, свет от неё будто отсекал мир за пределами этого стола, оставляя всё остальное в полумраке и тишине, Женя сидела, сгорбившись над телефоном, её лицо освещалось теплым желтым светом, рядом сидела и молчала Ира, неотрывно вглядываясь в экран, мама Зоя устроилась на диванчике – усталая, но старающаяся держаться бодро. Мы с детьми расселись как могли: кто на диванчике, кто на стуле, кто в кресле парикмахера, никто не говорил лишнего – все будто старались не тревожить хрупкое равновесие этой ночи.

Мы листали ленты социальных сетей, скролили Телеграм-каналы, читали друг другу новости, они были как удары – каждый следующий больнее предыдущего, но мы продолжали, потому что остановиться значило остаться наедине со страхом, время тянулось вязко. Дети отказались оставаться на ночёвку в салоне, и, несмотря на усталость, мы пошли домой, ночь опустилась густая, вязкая, будто мир окунули в чернила, наш двор – когда-то уютный, знакомый до последнего шороха листьев, до каждой трещины в асфальте – теперь казался чужим, неживым, как будто вымер, как будто сам испугался происходящего и замер в оцепенении: фонари молчали, не горел ни один, и тьма, обволакивая нас с головы до пят, казалась уже не просто отсутствием света, а чем-то живым, прячущимся, окутывающим – не то чтобы защитить, скорее – скрыть от глаз, от случайного взгляда, от судьбы. Мы зашли в подъезд, холл встретил нас пустотой, холодным эхом шагов и отсутствием консьержки – привычной фигуры, которая раньше была символом порядка и дневной рутины, теперь – пусто. Новое распоряжение: после восьми пост не дежурит, всё стало иначе, всё, что ещё вчера казалось устойчивым, теперь исчезло, осыпалось, как старые обои, остались только тишина и тревога – липкие, вязкие, как невидимый смог. Мы поднялись на свой этаж, лифт пока ещё работал – и в этом было странное утешение, как если бы кто-то наверху всё же не совсем забыл о нас, возле нашей двери столкнулись с соседями, в их глазах читалось то же, что, наверное, было и в наших: усталость, растерянность, вопрос – что дальше? Мы поздоровались, и они спросили, не уезжаем ли мы, мы покачали головами: не сегодня, они же сказали, что уезжают – прямо сейчас. Я пожелала им хорошей дороги, и, чтобы не выдать дрожь в голосе, слегка опустила глаза, потому что в такие моменты даже самые простые слова звучат как молитва.

В квартире всё казалось обычным, но это «обычное» было напряжено до предела, дети по очереди пошли в душ, я уже – за ними, машина стирала вещи, а я в очередной раз выгрузила бельё, разгрузили посудомойку – всё казалось бессмысленным, но мы продолжали, было важно делать хоть что-то, мы боялись, что может отключиться электричество, исчезнет вода и этот страх становился фоном каждой минуты.

Дети ушли спать, а я осталась, открыла чат – и там было сообщение: по Киевской области вводится комендантский час на два дня, это означало: мы не имели права выходить из дома, только те, у кого есть собака – как у нас, наш малыш Р, – могли выйти, эта мысль стала странным утешением.

Я лежала и смотрела в потолок, в эту глухую тишину, в тревогу, разлитую по стенам, как нечто затаившееся, вдруг зазвонил телефон, это был Дима – мой бывший муж, отец моих детей, его голос был возбужден, он пересказывал все новости: как продвигается армия, что происходит в других районах, каковы прогнозы, я просто слушала молча, мне не нужны были факты – мне нужно было, чтобы кто-то просто был рядом, но Дима не понимал, он говорил, а я думала лишь об одном – как страшно, до боли страшно, страх будто осел в груди, как камень и этот страх становился всё более невыносимым.