Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 16)

Я снова взглянула в окно, зарево всё ещё стояло и ночь всё ещё не кончалась, тело наконец отпустило: дрожь, сковывавшая мышцы, ушла – не резко, а плавно, будто отступила в темноту, ноги стали теплыми, мягкими, налились тяжестью, как будто вернулись к себе, я сделала глубокий вдох, чувствуя, как напряжение покидает каждую клетку – вот оно, облегчение: призрачное, хрупкое, но настоящее, я обернулась к малышу Р., свернувшемуся клубочком рядом, и тихо, почти с улыбкой, прошептала:

– Видишь, какой у тебя прозорливый человек рядом, малыш, хорошо ведь, что месяц назад, по наитию, купила этот ликёр, просто… чтобы был, без причины, как будто что-то чувствовала.

Он смотрел на меня в полумраке кухни, мой крошечный шоколадный той-терьер – пушистый комочек с нежным, шелковистым мехом и внимательными янтарными глазами, эти глаза – сонные, но настороженные – не просто смотрели, они слушали, он был в этом моменте со мной, полностью, как будто понимал каждое слово, каждую интонацию, он всегда чувствовал, мое настроение, всегда был рядом, как верный Санчо Панса.

– Давай попробуем поспать ещё немного, ладно? – сказала я, тихо, мягко, будто уговаривая не только его, но и себя. – До утра осталось часа четыре, но всё равно надо, нам нужно, хоть чуть-чуть.

Я медленно поднялась с дивана, тело всё ещё было тяжелым, ликёр сделал своё дело: он не одурманил, но согрел изнутри, помог сбросить панцирь страха, позволил мне расслабиться и согреться, Малыш Р. среагировал мгновенно – он соскочил с дивана с ловкостью и грацией, характерной только мелким собакам, пронесся впереди меня, словно показывая путь, и первым влетел в мою спальню, уже через секунду он был на кровати, весело подергивая хвостом, устроился на подушке и с предвкушением ждал, пока я присоединюсь.

Я улеглась, натянула на себя одеяло – плотное, теплое, пахнущее домом, под этим одеялом было что-то большее, чем просто ткань – это был кокон безопасности, иллюзия, которую мы себе позволяли в страшное время, Малыш Р. тут же прижался ко мне, я закрыла глаза, и внутри меня – впервые за двое суток – наступила тишина: не внешняя, а внутренняя, сон пришел стремительно, как волна, накрывшая всё, я провалилась в него, будто в спасительный омут.

…Телефон зазвонил внезапно, без всякого намека на подготовку, без мягкого перехода – резко, почти безжалостно, как будто в тишину, где еще звучало дыхание сна, кто-то вторгся с криком: настойчиво, громко, неотвратимо. Этот звук не был просто сигналом – он был требованием, вызовом, вмешательством в ткань моего утра, в его уязвимую, дрожащую границу между иллюзией покоя и холодной реальностью. Обычно я, зная цену тишине, отключаю звонки на ночь, превращая телефон в молчаливого свидетеля, а не участника происходящего, но сегодня была необычная ночь, сегодня ничто не подчиняется прежним правилам, всё вокруг – вне порядка, вне привычного ритма. Мир, каким я его знала вчера, распался на осколки, и теперь каждый звук, каждый звонок, каждое движение – это реакция на тревогу, живущую уже не только снаружи, а уже внутри.

На экране телефона высветилось имя: Евгения, я со стоном ответила, не открывая глаз, голос Евгении был бодрым, почти деловым:

– Через сорок минут выходим гулять с собаками, ты с нами?

– Да… – пробормотала я. – Подойду.

Отключила звонок, сон исчез, как будто и не было: рассыпался и испарился, как пар из чашки – оставив только след и холод. Я сразу же открыла новостной канал: новости обрушились шквалом, верхнее сообщение – о введении двухдневного комендантского часа, без лишних объяснений, просто факт: с сегодняшнего утра – никуда.

«Будут работать ВСУ», – писали.

Я смотрела на экран, пытаясь уловить смысл, разглядеть за бегущими строками новостей хоть какую-то логику, хоть крохотный проблеск объяснения, но всё, что пульсировало в голове, было односложным и не отвязным: зачем? Почему не было предупреждения, не было звонка, не прозвучало ни слова о том, что людям стоит покинуть дома заранее, пока еще можно уйти не в панике, а с достоинством? Ведь если задействованы военные, значит, где-то рядом уже началось то, что ещё называют операцией, а скоро будут звать катастрофой, значит, опасность не только реальна – она приближается и всё равно – тишина, и только потом, спустя несколько дней, когда утихнет первое оцепенение, придёт то, что всегда приходит после: понимание и вместе с ним – то самое горькое, густое, липкое разочарование, которое больше всего похоже на откровение, но без света, без облегчения. Тогда станет известно, что мост между Киевом и Ирпенем был взорван – своими, чтобы остановить поток, чтобы защитить столицу любой ценой, а значит, мы остались здесь. Мы – по эту сторону, вне маршрута, уже отрезаны от Киева, от возможного спасения, от дороги, которая ещё вчера казалась выходом, а сегодня – всего лишь призраком, перечеркнутым огнём.

«Значит, туда нам уже не попасть», – подумала я. – «Возможно, тогда стоит думать о западной Украине…»

Но тут же вспомнилось сообщение от друга из Киева: он писал, что аэропорты взрывали и в западных областях, и был уверен – там тоже может быть небезопасно, так что выводы напрашивались сами собой и были неутешительными: пространство сжималось, словно петля, куда бы ни поехал – везде риск и неясность, и всё же сейчас, в эти часы, двигаться было нельзя, потому что действовал комендантский час – прямой запрет, а обо всём остальном придётся думать потом.

Я поднялась не потому, что почувствовала в себе силы, а потому, что оставаться в неподвижности стало опаснее, чем двигаться. Направилась в ванную, не думая и не анализируя: руки, словно обученные кем-то другим, действовали на автомате, повторяя спасительную в своей повторяемости последовательность – умыться, почистить зубы, стянуть волосы в тугой хвост. Эти простые, почти неосознанные действия стали якорем. Не панацеей – нет, – но связью с тем, что ещё недавно называлось «обычным утром». Ритуал – не щит, но маска, позволяющая не дать трещину; способ не сойти с ума, сохранить человеческое лицо, даже если внутри – лишь дрожащий контур того, кем ты была.

Я оделась, выбрав тёмное не из желания спрятаться, а потому что светлое сейчас казалось неуместным и почти вызывающим, остановившись на простой одежде – удобной, тёплой, бесшумной, без всего лишнего, после чего, задержавшись на мгновение в тишине, подозвала малыша Р. не голосом, а полушёпотом, мягкой интонацией, в которой не было команды, только приглашение: «Пошли, малыш, надо прогуляться», и он вынырнул из-под одеяла с такой бодростью и искренней, почти щенячьей радостью, будто ночь, полная взрывов и тревожных сигналов, была всего лишь забытым сном, не заслуживающим внимания, будто не существовало ни комендантского часа, ни разговоров о взорванных мостах и колоннах на подступах к городу, потому что он жил только в настоящем – в этом утреннем мгновении, где главным была не новостная лента и не страх, а прогулка с мамой, на улице, по привычке.

Я помогла ему натянуть его маленький серый комбинезон: движения были слаженными, почти ритуальными, он подставлял лапки с таким доверием, таким восторженным послушанием, что я на миг почувствовала, как теплая волна прошла сквозь грудную клетку – не облегчение, нет, но напоминание, что жизнь ещё здесь. Он вилял хвостом, радуясь каждому щелчку молнии, каждой затянутой лямке, как будто всё это – предвестие чего-то доброго.

Подъезд встретил нас неравнодушной тишиной – настороженной, гулкой, как в металлической банке, где каждый шаг отдаётся эхом и воздух кажется сдержанным, будто сам дом прислушивается; свет в холле горел слабо, словно и он понимал, что ночь не ушла, а лишь сменила облик, стала чуть светлее, но не менее тревожной, и я медленно прикрыла за собой дверь, не позволяя ей хлопнуть, как будто старалась не потревожить само пространство.

За калиткой наш тихий жилой комплекс показался хрупкой декорацией: Ира и Женя уже ждали – две фигуры в тёплых куртках, стоящие вполоборота к серому небу, усталые, бледные, будто фонари, которые горели слишком долго и почти догорели, рядом с ними – наши постоянные спутники, Шурик и Боня, державшиеся спокойно, но в их затаённой тишине, в сдержанных, экономных движениях уже чувствовалась та самая первозданная настороженность зверя, улавливающего перемену запаха в лесу, потому что они знали: что-то сломалось, привычный порядок дал трещину, и эта трещина пошла глубже.

Увидев их, я улыбнулась – коротко и искренне, словно от этого жеста на секунду становилось легче, помахала рукой и вдруг ясно почувствовала холодный, но чистый воздух с той особенной свежестью, которая бывает после бессонной ночи, когда тело ещё не проснулось, а мир уже живёт своей жизнью: над головой пели птицы, а хрупкое, почти фарфоровое солнце висело низко и заливало двор мягким, неестественно мирным светом.

Двор был почти пуст, лишь редкие собачники выгуливали своих четвероногих – неспешно и молча, как участники старого обряда, и мы уже не раз успели понять, что в условиях катастрофы собака перестаёт быть просто домашним любимцем, становясь билетом на улицу, возможностью дышать, правом на движение; это осознание пришло ещё во время пандемии, и я вдруг вспомнила, как тогда, гуляя с малышом Р., часто прокручивала в голове тот самый мем: «Однажды ты найдёшь в кармане пальто маску, улыбнёшься, вспомнив хорошие времена, и аккуратно положишь её обратно – в бронежилет», глупый, да, но, как водится, в каждой шутке была лишь доля шутки, всё остальное – правда.