Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 15)

Он сказал, что надо выезжать, что трассы забиты, но, возможно, скоро будет посвободнее, я ответила: да, конечно, но напомнила, что с завтрашнего дня у нас комендантский час, значит, пока придется остаться и подождать. Так закончился второй день войны, день, в который всё ещё больше сдвинулось в бездну.

Анна замолчала, последние слова повисли в салоне, как затухающая вибрация, Стив не сразу выключил диктофон – будто не хотел спугнуть тишину, которая возникла после её рассказа, он смотрел в окно, не перебивая, давая этому моменту отстояться, как крепкому вину.

Дорога вела вперёд, утренний свет ложился на трассу широкими, прозрачными мазками, всё вокруг казалось почти мирным – если не знать, сколько боли сейчас внутри этой машины.

Анна вела машину уверенно и без суеты, как человек, для которого вождение стало чем-то вроде механической медитации: движения ее рук были точны, а взгляд устремлён вдаль, за горизонт, будто там, за линией деревьев и проснувшихся полей, её ждал ответ, давно забытый или, напротив, только что родившийся в её голове, на ее лице, строго собранном и почти аскетичном, можно было бы прочесть сосредоточенность, не переходящую в тревогу, если бы не глаза – в них, при желании, можно было различить тонкую, едва уловимую тень недавнего прошлого, то была не просто усталость и не совсем страх, скорее – отголосок событий, ещё не до конца осознанных, но уже прочно отпечатавшихся в её памяти.

– Поехали позавтракаем? – спросила она, не оборачиваясь, словно предлагая не трапезу, а акт временного примирения с настоящим.

Стив, сидящий рядом и, как всегда, погруженный в свои мысли, чуть повернулся к ней:

– Где-нибудь на трассе? – уточнил он с тем оттенком голоса, в котором слышалась неуверенность, но не в решении, а в его уместности.

– Ага, вижу по навигатору: через двадцать километров – что-то вроде круглосуточного кафе, судя по отзывам, там даже очень прилично готовят.

Он кивнул, и это движение, почти незаметное, всё же выразило больше, чем целая фраза: согласие, благодарность и, быть может, ту самую робкую надежду на утро, которое, как известно, бывает мудрее.

– Кофе точно не помешает, – сказала она и на этот раз чуть тише, словно обращаясь не к нему, а к самой себе, будто подтверждая свою жизнеспособность.

– И ты, похоже, всё равно не спала, – заметил он, уже без вопроса, просто констатируя факт.

Она усмехнулась, не отводя взгляда от дороги:

– Да нет, ты что, мы же теперь не живём, а выживаем, а для выживания достаточно и двух часов в полудреме.

Они продолжали путь, и машина, подчиняясь мягким, почти ласковым движениям руля, скользила по асфальту, оставляя позади километры, деревья, переживания, города, – и, быть может, часть их собственной усталости, где-то впереди, за туманной чертой посветлевшего неба, начиналась новая глава, а может быть, просто короткий абзац, но с обещанием, которое нельзя было игнорировать.

Глава 4. Ритуалы на краю обычной жизни

И среди ужаса человек всё же по привычке чистит зубы и зовет собаку — Михаил Булгаков

Моя ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля началась около одиннадцати вечера и закончилась без двух минут два – за окном всё громче и отчётливее раскатывались взрывы, тяжёлые, гулкие, будто кто-то в небе рвал ткань мира на части, и один особенно мощный толчок выдернул меня из сна: я резко села на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно загнанный зверёк, а внутри поднимался глухой протест – знание, почти животное, что смотреть в окна нельзя, что этого делать не следует ни при каких обстоятельствах, но я всё равно встала и, словно подчиняясь древнему, неосознаваемому инстинкту, прошла по всем комнатам, медленно, поочерёдно, всматриваясь в каждое окно, как будто пыталась увидеть не происходящее снаружи, а подтвердить для себя сам факт реальности происходящего.

У меня угловая квартира – она смотрит сразу на две стороны: пространство, которое раньше казалось светлым и безопасным, теперь было словно открыткой из параллельной реальности, окна кухни и комната сына выходили на сторону Бучи, когда я приоткрыла занавеску – кровь застыла в венах: над Бучей стояло зарево, тёмное небо горело медным отблеском, как будто кто-то разлил багровую краску и поджёг её по краям, поле и река Ирпенка, что разделяли меня и тот огонь, были уже не географией, а зыбкой, незащищенной линией, там, за ними, шёл бой.

Я смотрела – и не могла поверить, что всё это по-настоящему, сцена передо мной казалась не частью моего окна, а кадром из кошмара, в который меня кто-то забросил без предупреждения, мой разум отказывался принимать реальность: «Это сон, просто дурной, затянувшийся сон… сейчас закончится», – уговаривала я себя, цепляясь за ложь, как за спасательный круг, глупо, конечно и наивно, почти детски, но тогда… тогда это была моя единственная защита. Мозг отказывался воспринимать очевидное, он выстраивал баррикады отрицания – плотные, инстинктивные, наверное, так человек защищается от всего, что не может вместить.

А я должна была вместить, не только себя, на мне – трое: , я и двое детей, ах да, еще собака – наш малыш Р., а я должна была вместить, эту ответственность . Ответственность за другие жизни – как бетонная плита – давила вниз, к полу, не давая дышать, она пригибала, сгибала, тянула, напоминая: больше нет времени быть растерянной, надо быть только собранной, только сильной.

Я отступила от окна: колени дрожали, взгляд упал на руки – они тряслись, как будто внутри что-то сжалось в спазме и не отпускало, это не был холод, дома было тепло, мягкий воздух, отопление – всё как всегда, но тело выдавало тревогу, вегетативная система запускала сирену изнутри, адреналин бил по нервам, и вся я стала дрожью, казалось, будто сама душа мелко вибрирует, пытаясь укрыться в кости.

«Надо расслабиться», – сказала я себе и тут же – рассмеялась, коротко, сухо, почти срываясь, расслабиться… да кому это удаётся в аду?

Я прошла на кухню, щелкнула вытяжкой – тусклый, неяркий свет окутал плиту, светомаскировка – правило номер один, мы все уже знали его наизусть: нельзя включать верхний свет, нельзя создавать мишень, в чате дома постоянно напоминали: не светить, не шуметь, не выделяться.

Я открыла шкаф без намерения, почти как во сне, движением автоматическим, как будто руки сами знали, что делать, а разум только наблюдал со стороны, уступая телу инициативу. Пальцы, с удивительной точностью, нащупали бутылку ванильного ликёра – ту самую, которую я берегла для особого случая, хотя, если быть честной, давно перестала верить в то, что такие случаи еще бывают. Тёплый, густой, с тягучим запахом, от которого веяло чем-то уютным, почти детским – ликёр пах, как плед, вытканный из добрых воспоминаний: мягких зим, бесконечных вечеров, неслучившегося счастья.

Я налила себе немного – граммов сто, не больше, не для того, чтобы забыться или уйти в мрак, нет, это был жест – знак, посланный телу, уставшему и напряженному, словно натянутый до скрипа канат: дыши, отпусти и расслабься, пусть хоть эти несколько глотков принесут иллюзию мира, раз настоящий оказался недоступен.

Я уселась на диване, закутавшись в одеяло как в кокон и подогнув ноги под себя, как будто стремясь исчезнуть, уменьшиться до крошечной точки, до такой малости, что даже боль не найдет, куда прицепиться. Всё моё существо затаилось – тело сжалось, разум смолк, мир снаружи и внутри застыл в ожидании.

И в эту застывшую тишину, не нарушая её, а как бы продолжая, вошёл малыш Р., сонный, тяжёлый, с немного примятыми ушами и взглядом, в котором читалась растерянность и доверие. Он не издал ни звука, просто лег рядом, прижавшись всем телом, и стало ясно, что он тоже искал тепла, не физического – душевного. Он, как и я, хотел понять, почему привычный порядок вещей вдруг исчез, он спрашивал меня без слов: «Что происходит, мама?» – и я не имела ответа на такой простой его вопрос.

Мы сидели так – сколько времени прошло, я не знаю, ликёр согревал изнутри, обжигал, но возвращал ощущение тела, как будто напоминал: ты жива, с каждым медленным глотком я становилась чуть более настоящей, чуть менее тенью.

За окном все еще пылало, то самое зарево, что раньше могло бы показаться отблеском далёкого города, теперь было слишком близко, это не был свет, это был огонь: там, где прежде пряталась ночная тишина пригорода, теперь жила стихия – яркая и хищная. Я смотрела в окно и молилась, чтобы дети не проснулись, пусть ещё немного побудут в том мире, где можно просто спать, не зная, что за стенами дома шумит не ветер, а беда.

Рядом со мной на диване стоял рюкзак Сани, он был плотный, туго набитый, мы сложили туда всё необходимое, всё, что должно было спасти, если придётся бежать: все документы, две пачки галетного печенья «Мария» – то самое, что долго хранится, почти не крошится, три плитки молочного шоколада, три бутылки воды, три пачки лапши быстрого приготовления и три пачки сушеных кальмаров. Я провела ладонью по ткани рюкзака: он был немного шершавым, плотным – как броня. «Хорошо, что ты с нами», – сказала я ему почти шепотом, как живому, потому что в тот момент он и был частью семьи, таким же живым, как мы, только молчащим.