Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 13)

– Сепаратист! – заорал один, лицо багровое, глаза горят.

– Предатель! – поддержал другой.

Все они уставились на символ на рукаве этого старика – маленький цветок, похожий на лилию, но лилия была странно раскрашена: белый, синий и красный, цвета, которые вдруг стали угрозой.

Я вжалась в стену, прижав к себе свою собаку, будто он мог защитить, это его надо было защищать, стало по-настоящему страшно: не от взрывов, не от автоматов – от людей, от этой мгновенной, всепоглощающей ненависти, как будто она только и ждала случая, чтобы вырваться наружу и вот нашла повод – цветок.

Женщины, стоявшие в очереди, попытались встать между ними, растаскивали, просили:

– Мужики, хватит, ну перестаньте, что вы делаете? – но у мужчин в глазах уже плескалось что-то дикое, звериное, толпа качнулась, шум, дыхание, натянутые нервы, даже воздух стал другим – электрическим.

Я стояла и чувствовала, как в груди сжимается что-то тяжёлое, страх поднимался по позвоночнику, как холодная ртуть, я смотрела на людей и думала: сколько злобы вдруг проснулось в них… Где она всё это время спала?

Мои мысли прервал звонок, Ира в трубке сказала:

– В моей аптеке осталось пять человек.

– Хорошо, – ответила я, голос предательски дрожал. – Я сейчас приду.

Я медленно отошла, стараясь не привлекать внимания, будто у этой ненависти могли быть глаза и уши и пошла спиной к урагану.

Мы вышли из аптеки – вполне довольные собой и своей добычей, в рюкзаке и пакетах лежало почти всё, что было нужно: лекарства от простуды, от боли, для обработки ран, от расстройства кишечника, от аллергии, как будто можно подготовиться ко всему, как будто таблетки – это щит от неизвестного будущего.

И тут – почти как знак судьбы – открылся магазин полуфабрикатов, тот самый, «Галя Балувана», с неожиданно вкусной продукцией, которую всегда разбирали в первую очередь, случай оказался на моей стороне: я стояла близко ко входу, я сориентировалась быстро – и через минуту была уже седьмой в очереди.

Передо мной стояла женщина, я, как обычно, вежливо обратилась к ней:

– Извините, вы крайняя?

Она медленно обернулась и, смерив меня взглядом, отчеканила с демонстративным холодом:

– Для тебе немає крайніх, зрозуміла?

Я оторопела, на секунду мне показалось, что я ослышалась, но нет, слова ударили точно и жёстко, как плеть по коже, я даже не сразу поняла, откуда в этом столько враждебности, а потом – дошло: русский язык, просто потому, что я говорю на русском.

Дрожь, прокатившись по телу, была не из тех, что рождаются от холода или страха, – она шла изнутри, из самой глубины, откуда-то из той зоны, где душа уже не защищена ни разумом, ни привычкой, это не была боль в привычном смысле – не физическая, неострая, не жалящая, а напротив, вязкая, ползущая, какая-то тошнотворно-тягучая, от которой хотелось не закричать, а отстраниться: отойти в сторону, стереть с лица эту липкость, выдохнуть – с таким усилием, будто вытаскиваешь из себя занозу. Я посмотрела на неё – и увидела: взгляд острый, напряженный, как у дикого зверя, зажатого в ловушке, в глазах – не злость, а что-то куда более первобытное, древнее, как инстинкт выживания и я поняла, без слов, без логики – просто поняла: это не обо мне, вообще, это не агрессия, не осуждение, не упрёк, это страх, она боится – её сжимает внутри собственный ужас, и я для неё – не человек, а образ, тень, чужая проекция, в этом не было личного, только боль, которую она не смогла унести одна и невольно бросила мне – как горячий камень, чтобы стало хоть чуть-чуть легче.

Я выдохнула и сдержанно ответила:

– Отлично, что вы крайняя, я буду за вами.

С этими словами демонстративно повернулась к Ирине, которая стояла рядом, и будто в этот разворот вложила всё: я не хочу ссор, я не буду спорить, я здесь не за этим и ее страх – точно не моя история.

Ругаться у меня не было ни сил, ни желания, внутри – усталость: хрупкая, сдержанная, тихая, но зато она не разрушает.

Мы купили в магазине несколько полуфабрикатов – блинчики, пельмени, вареники, те самые, что всегда у них были особенно вкусными. Покупка, на первый взгляд, будничная, но в тот день в ней чувствовалось что-то большее – как будто мы добыли трофей, как будто каждая пачка – это кусочек контроля в мире, где всё рушится. После этого мы разошлись в разные стороны, каждый пошёл своей дорогой, унося с собой сумки и мысли, мы молчали – не потому, что не о чём было говорить, а потому что внутри звучало слишком многое.

Я направилась на ресницы. Парадокс? Да, наверное, но в тот момент это казалось почти необходимым: привычный ритуал, якорь в реальности, последняя иллюзия нормальной жизни.

Когда я вошла в студию к Маше, моему мастеру по ресницам, первое, что бросилось в глаза – это её лицо: оно было бледным, почти восковым, глаза – огромные, черные, бездонные, в них читался страх, искренний и глубокий, и одновременно – полное непонимание происходящего, она даже не заговорила, лишь молча кивнула и показала жестом, что я могу ложиться на кушетку.

Руками она начала подготавливать всё для процедуры, стараясь быть собранной, но я чувствовала: под маской спокойствия внутри у неё дрожит земля.

И тут – звук. Над головой с ревом пронеслись военные самолеты, грохот пронзил воздух и кожу, прошёлся мурашками по спине, Маша вздрогнула, а её муж, сидевший в комнате, мгновенно вскочил с дивана, он выбежал на балкон и стал снимать видео – четко видно, как звено самолетов направляется в сторону Гостомельского аэропорта.

Страшно, – скажет читатель.

Жизненно, – отвечу я.

Эту сцену я потом буду пересказывать не раз, даже в комическом ключе – лишь бы отвлечь других от ужаса, поддержать в самый тёмный час хоть какой-то свет, потому что иногда смех – это тоже защита.

Вернувшись домой, уже с новыми, аккуратными ресницами, я села на диван и позволила себе замереть, всё происходящее казалось абсурдным, как дурной сон: самолёты, взрывы, покупки, ресницы…

Сидя с телефоном в руках, я бессмысленно листала ленту социальных сетей, потом – новости в телеграм-каналах, не потому, что надеялась узнать что-то новое, а просто чтобы не чувствовать тишины, рядом были дети, они тоже ощущали эту атмосферу, напряженную, как натянутая струна, но они держались – спокойно и стойко, будто по-взрослому понимали, что сейчас нельзя рассыпаться. Меня отвлек звонок, звонила Ира.

– Анна, магазин открылся, надо идти за питьевой водой.

Я кивнула, словно она могла меня видеть, дома у меня были две большие бутылки по сорок литров каждая – одна полная, другая пустая. Я схватила пустую и достала старую пластиковую тележку: та самая, как из 90-х, у нас в семье такие называли кравчучками, эту я привезла когда-то из Германии – хлипкая, пластиковая, с надписями и рекламными буклетами в картонной коробке, тогда коллеги смеялись:

– Зачем она тебе в Киеве?

Я и сама не знала, зачем везла мне она нужна – просто привезла, будто внутренняя антенна уловила, что нужно быть готовой, хоть к чему-то, хоть как-то, и теперь, когда «что-то» наступило, всё вдруг встало на свои места, словно фигуры в старой шахматной партии. Я подошла к скромному магазину с лаконичным названием «Вода», толпа у входа была уже не панической, не суетной, а усталой, рассеянной, будто люди просто несли себя – шаг за шагом, как носят последние силы. Взрывы стихли, возможно, ненадолго, возможно – навсегда, но улица в эти минуты затаилась, как зверь перед прыжком, кто-то упрямо укладывал сумки в багажники, кто-то обнимал детей, кто-то пытался посадить в машину кота, который не понимал, за что его запихивают в переноску, уезжали молча, без истерик, без криков – только с тяжестью на лицах и тем выражением глаз, которое бывает у тех, кто прощается, даже если вслух не говорит ни слова. Люди говорили шепотом, почти благоговейно, будто в храме, где вместо икон – стеклянные витрины, а вместо молитв – короткие фразы, в которых каждая – весит как камень. Смеркалось, и в этом сгущении воздуха чувствовалась не просто тьма – приближение чего-то. Женя и Ира уже ждали у входа, мы вошли – шагнули в тусклый, но уютный свет, за прилавком стоял мужчина – обычный, в серой толстовке, с сильными руками и упрямым лицом, он быстро наливал воду, не суетился, не сбивался, и даже пытался шутить, не смешно, конечно, не изящно – но с тем отчаянным мужеством, которое есть только у людей, продолжающих выполнять свою работу, пока рушится мир, потому что когда всё вокруг валится, даже самая слабая, самая неуклюжая шутка – уже акт сопротивления, уже подвиг.

Он наполнил мою бутыль, громко хлопнул крышкой, закручивая её, и произнёс:

– Я не уверен, что эта штука выдержит.

Я кивнула, устало улыбнувшись:

– Ну, сколько выдержит…

Мы направились к выходу и уже у самых дверей нас окликнула растрепанная, взволнованная женщина, видно было, что она на взводе, в её жестах – поспешность, в лице – тревога.

– Девочки, миленькие, возьмите еду, – она протянула два пакета, тяжелых, полных. – Там мясо, пельмени, вареники… прошу, возьмите, мы уезжаем, жалко, если пропадёт, а в машину уже, ну, ничего не помещается…

– Да нам не нужно, – пожала плечами Ира, смутившись.

Женщина поставила пакеты на пол, выдохнула тяжело, как будто отпустила что-то внутри.