Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 12)

Но сегодня… сегодня был иной день, не просто новый, не просто следующий – другой по сути, по ощущению, по вибрации внутри, сегодня я не чувствовала тела – исчезли руки, ноги, кожа, остался только инстинкт, чистый, звериный, оголённый до кости, сегодня я не была женщиной, не была руководителем, не матерью, я была существом, в котором осталась одна задача – выжить. Я машинально бросила в корзинку несколько плиток шоколада, не потому что захотелось сладкого, не из желания утешения или вкуса, а потому что знала: это глюкоза, а глюкоза – это топливо, это энергия, это шанс. Шанс на то, чтобы не упасть, если придётся бежать или спасать или просто продолжать жить в тот момент, когда уже не будет сил. Пусть будет, на всякий случай, на тот случай, который никто не называет вслух, но каждый уже чувствует под кожей.

Вокруг, казалось, кипела жизнь – люди сновали, кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то судорожно считал продукты, наполнял тележки, как будто от количества можно купить безопасность, но я… я почти ничего не слышала. Всё будто размывалось, как будто я стояла в центре аквариума, а за стеклом – чужое, шумное, тревожное, как будто это было не со мной, как будто я просто смотрю слишком долгий, слишком реалистичный сон, в котором не могу проснуться – даже если кричать. Я направилась к кассе: не шла – скорее плыла, медленно, как будто через вязкую воду, всё нужное я уже взяла, а всё остальное… уже ничего не значило.

Заметив Иру и Женю, я подняла руку, окликнула их негромко – и помахала, показывая, что заняла очередь, они подошли – растерянные, синие от холода, кутаясь в куртки, будто это могло защитить не только от ветра, но и от всего, что шло к нам с горизонта, но держались. Мы встали втроем, плечо к плечу, как в старые добрые времена, когда выбирали платья в торговом центре или спорили, где кофе вкуснее – только теперь всё было иначе, мы болтали: о глупостях, об онемевших пальцах, о ценах на гречку, которые прыгали быстрее, чем мысли. Возможно, со стороны это выглядело странно – лёгкий смех, шутки, болтовня в очереди, где у каждого глаза, полные тревоги, лица, натянутые, как струны, но для нас это был не просто разговор – это был способ дышать, способ не распасться, не дать страху разорвать нас изнутри, слова – как якоря, цеплявшие нас за настоящее, за нормальность, которой почти не осталось.

А реальность, будто усмехнувшись, напоминала о себе: где-то в двадцати километрах глухо гремело, не громко – скорее, как если бы кто-то ронял железо на бетон в подвале, но мы знали – там уже не просто звуки: там уже гибли люди и в то же время, здесь, в супермаркете, продолжала работать касса, сканеры пищали, как будто ничего не случилось, тележки скрипели по плитке, ценники отражались в гладком пластике упаковок, как будто весь этот спектакль – и есть жизнь. Гротескная сцена: здесь – лампы, молоко, скидки на кукурузу; там за пятнадцать километров – смерть. Сирени громкоговорителей не было, эвакуацию никто не объявлял, это своеобразно успокаивало, люди уезжали не потому, что кто-то приказал – потому что боялись: кто успел – выехал, кто не успел – ждал и мы тоже, ждали, в очереди, в разговоре, в этой тишине, которая была не спокойствием – сдавленным, застывшим ожиданием того, что вот-вот все изменится навсегда.

Телеграм-каналы мелькали, как карты таро в руках испуганного гадальщика – одно обновление, второе, третье, и каждое будто капля, набегающая в нарастающем наводнении. Мы все их читали, лихорадочно, как будто в этих строках – ответ, спасение, инструкция: трассы стояли намертво, люди ночевали в машинах, укутавшись в одеяла, стуча зубами не столько от холода, сколько от бессилия, бензина не было, очереди на заправках тянулись, как шествия отчаяния, километровые, без гарантий, что на их конце – топливо, а не закрытая колонка и надпись «бензина нет». Где-то уже не заправляли вовсе, где-то люди плакали в прямых эфирах, молились, звонили родным, не потому что надеялись услышать ответ, а потому что голос нужен был – любой, живой, чтобы напомнить: ты ещё здесь, ты ещё не один и всё это происходило в странной, неестественной тишине – без сирен, без официальных объявлений, без границ между «вчера» и «сейчас», просто реальность сдвинулась и никто не дал отсчёта, никто не сказал: теперь вы – в другой жизни.

Я почему-то сказала:

– Думаю, сегодня ещё схожу на ресницы.

Ира засмеялась, тот самый знакомый смех, в котором было больше облегчения, чем веселья.

– Ты, как всегда.

Женя нахмурилась, посмотрела на меня с непониманием – как будто я сказала что-то кощунственное.

Но я только пожала плечами и, как ни в чём не бывало, добавила:

– Ну а что? Немножко отвлекусь, всё равно… женщина всегда должна быть красивой, даже если мир вокруг рушится.

Мы засмеялись: легко, коротко, почти натужно – как человек, который вспоминает, как это делается, но смех всё равно был живой, как искра в остывающем камине и этот смех – как будто нарушил негласное правило, люди в очереди обернулись: кто-то – с тревогой, словно мы привлекли внимание, которое лучше бы обойти, кто-то – с недоумением, будто не мог сложить внутри уравнение: тревога плюс смех – как, а кто-то – с тихой, неоформленной завистью, как будто мы себе позволили то, что другим казалось недопустимым – улыбнуться на фоне беды, выпустить хоть глоток воздуха в мир, где все давно дышат впроголодь.

– Только давай сначала в аптеку зайдём, – сказала Ира, уже более серьёзно. – Мало ли что, надо взять лекарства.

– Не вопрос, – кивнула я.

Так и решили: сначала аптека, после супермаркета, с пакетами в руках и усталостью, которая уже не ощущалась как усталость – скорее, как часть тела, мы направились в аптеку. Маме Иры, тёте Зое, были нужны таблетки – гипотензивные, её ежедневный якорь в этом беспокойном мире, и у нас не было варианта не достать. Маршрут был знакомый до каждой трещинки на асфальте, до угла дома, у которого всегда паркуется серая «Шкода», улица встречала нас привычно, будто ничего не изменилось, мы шли спокойно, размеренно, почти как после субботней прогулки – и в этом ритме было что-то упрямо человеческое, как будто отказываешься поддаться панике, как будто можешь притвориться, что всё это – обычный день, я даже поймала себя на том, что смотрю по сторонам – на витрины, на окна, на машины, на ту вывеску с кривым шрифтом, которую ругала про себя десятки раз. Всё будто оставалось на своих местах, привычным, родным… но это было обманом: мягким, липким, опасным – как зыбь на тонком льду, где каждый шаг может стать последним.

И он лопнул, как мыльный пузырь, спустя каких-то пару минут, мир вдруг стал другим: впереди показался блокпост: люди в балаклавах и с автоматами – тероборона, я резко остановилась, меня будто ударило током; до них оставалось метров десять.

– Что? – спросила Ира и тоже застыла, чувствуя перемену в моём дыхании.

Я сжала её руку и прошептала:

– Мы туда не пойдём… давай обойдем.

Такого дикого, всепоглощающего страха я не испытывала больше никогда, не в ту ночь, не позже, не в подвалах, не под грохот артиллерии. Никогда.

Они смеялись, на их лицах был оскал – не веселье, нет… животное ликование, их глаза сверкали безумным светом, в них плясал восторг, они выглядели счастливыми, абсолютно счастливыми, словно им дали всё, о чём они даже не мечтали: полную власть, безнаказанность и автомат.

Я почувствовала, как сжалось что-то внутри живота, меня обдало холодом, не от ветра – изнутри, в голове всплыло одно-единственное выражение, с обидной точностью определившее происходящее:

«Кто был никем, тот станет всем».

Ира молча кивнула – коротко, почти незаметно, но этого было достаточно, мы понимали друг друга в этот момент с пугающей ясностью, как понимают люди, у которых внутри одна и та же карта – не слов, а ощущений, инстинктов, затаенного страха. Объяснения были бы лишними, обсуждения – опасными, даже взгляд – избыточным, просто шаг – и мы свернули, пошли в обход, длинной дорогой, на пару лишних кварталов, петляя между домами, уводя себя подальше от того, что казалось слишком резким, слишком тревожным, слишком… настоящим, сзади всё ещё слышался их смех – тот нервный, затянутый, будто из чужого фильма, мы ускорили шаг, не сказав друг другу ни слова и ни разу не обернувшись.

Вот уже второй час мы торчали возле аптеки, вернее, возле аптек – мы заняли очередь сразу в три, разбежавшись по округе, очереди были огромные, тянулись по несколько десятков человек, будто вся округа в панике вспомнила о лекарствах.

Мы постоянно перезванивались с Ирой, сверялись, у кого из нас меньше людей перед входом, где очередь движется быстрее, мобильная связь еще работала – редкий глоток нормальности среди нарастающего хаоса и это давало надежду, как будто если работает телефон – значит, ещё не всё разрушено, ещё есть мосты между людьми, ещё можно кого-то набрать, что-то узнать, получить в ответ голос, а не тишину.

Пока мы ждали, на улице внезапно разгорелась ссора: кричали, рядом, буквально в трёх метрах, возле входа в одну из аптек несколько мужчин начали оскорблять пожилого мужчину. Сначала я не поняла, что происходит – кто-то закричал, кто-то толкнул кого-то в бок, и вдруг толпа затряслась, словно от подземного толчка.