Анастасия Шелест – Закон треснувшего корешка. Великая Библиотека (страница 10)

– Я искал истоки книгоходства и попал сюда. Это может показаться настоящим безумием, но все держится на этом месте. Это даже забавно. Место, где сходятся…

– Начало и конец, – глухо повторяю я свои безумные мысли, перебивая его.

Когда я подумала об этом от безысходности, все казалось куда более логичным и очевидным. Куда исчезла вся стройность?

У Филиппа вздрагивают уголки губ. Карий взгляд оглаживает мое лицо, и я почти задыхаюсь от мелькнувших в нем эмоций. Это что, гордость? Никто никогда так не смотрел на меня.

– Да, именно, Теодора, – заключает Филипп. Он осматривает нас и, вздохнув, заявляет: – На самом деле, едва ли у нас достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Главный Библиотекарь вас ищет. Она ненавидит, когда что-то идет не по правилам, и не успокоится, пока это не исправит. Вам нужно найти свои книги.

Филипп замолкает, деловито кивнув, но никто не торопится следовать его совету. Да и как? Здесь миллионы книг.

Я медленно свожу брови, всем своим видом намекая, что задачка невыполнимая. Спохватившись, Филипп неловко заводит руку за голову, треплет волосы на затылке и поясняет:

– Не переживайте, они где-то рядом. Они вас чувствуют и тоже хотят найти. Просто доверьтесь ощущениям, и они отведут к нужной книге. – Окинув всех сосредоточенным взглядом, он добавляет уже требовательней: – Давайте же, не стойте!

Первым очнуться удается Эрику. Встрепенувшись, он быстро кивает и шагает в сторону, и остальные тоже приходят в движение. Я растерянно смотрю, как друзья разбегаются, но сама стою, вертя в голове внезапно скользнувший вопрос.

Почему отец выглядит на пару лет старше Берта и Эрика? Блуждание по Библиотеке помогает так хорошо сохраниться?

– Послушай, Тея. – Его голос едва перекрывает шелест страниц. Филипп шагает ко мне, нервно дергая губами, и досадливо хмурится. – Музы, столько лет мечтать об этом разговоре, чтобы так и не сказать ничего путного. Оказывается, не так-то и просто все это объяснить. Тут и целой вечности не хватит.

Отличная отговорка. Она даже сработает, если он планирует разложить по полочкам все мироустройство и ответить на вечные вселенские вопросы. Только вот меня волнуют проблемы помельче.

Вскинув голову, я облизываю пересохшие губы и не могу спрятать дрожащие нотки в голосе:

– Не надо пытаться объяснить все. Просто объясни, почему ты нас бросил.

Филипп вздрагивает, словно я отвесила ему пощечину. Я сама понимаю, что перегнула, но слова рвутся наружу. Приходится прикусить язык, чтобы не вылить на него ворох обид и упреков.

Я ведь не маленькая, все прекрасно понимаю. Далеко не все отцы мечтают о своей роли. Далеко не все ее принимают. Но зачем теперь изображать сожаления? Неужели совесть замучила?

Глухой, в секунду охрипший голос ударяет по сознанию, вынуждая сжаться.

– Я этого не выбирал, Теодора. Если бы я знал, что все так сложится… – Филипп выдыхает и качает головой, глядя куда-то за мое плечо. У меня вздрагивают губы. Не может так себя вести человек, который добровольно и осознанно отказался от семьи. – У меня были мечты. Были планы. Я горел ими и по глупости наивно полагал, что могу получить сразу все. Я видел, что никому ни разу не удалось и достичь великой цели, и сохранить спокойную семейную жизнь, но высокомерно считал, что меня ждет куда более радостная участь. – Он сглатывает и переводит взгляд на меня, тоскливо улыбаясь. – Это главная ошибка. Из-за молодости и гордыни. Нам всем приходится чем-то жертвовать, и не всегда возможно сделать обдуманный выбор.

Щека дергается. Ноздри раздуваются, и я сжимаю пальцы в кулаки. Очередные глубокомысленные нравоучения. Слушать их невыносимо, и я упрямо выпячиваю губу, заявляя скорее из обиды:

– Не всегда все так безнадежно.

Знаю, как нелепо это звучит. Я уже достаточно примеров увидела, чтобы понимать, что Филипп прав. Ему остается только щелкнуть меня по носу и доказать, что я веду себя как обиженный ребенок, но ничего подобного он не делает. Только по-доброму улыбается – так, что морщинки собираются в уголках глаз, – и кивает, легко заявляя:

– Я очень надеюсь, что тебе удастся стать этим счастливым исключением. О большем я и мечтать не смею.

А стоило бы. Зачем он ведет себя так, словно жизнь кончена и нет даже крошечной надежды что-то исправить?

– Ясно. – Буркнув, я хмурюсь и старательно оглядываюсь по сторонам, лишь бы не смотреть на Филиппа.

Еще пара секунд этой неловкой тишины, и я не выдержу – пойду искать свою книгу. Филипп, словно почувствовав это, облизывает губы и, скользя по мне блестящим взглядом, начинает:

– Мне действительно очень жаль, Теодора. Все, что с тобой произошло, – исключительно моя вина. Тебя ждала совершенно другая жизнь. Прости, что из-за меня все пошло наперекосяк.

Перебор. Он действительно не заслуживает звание отца года, но винить себя во всем, что со мной случилось, – слишком самокритично. Если бы один человек мог все это предотвратить, вышло бы чересчур просто.

– Я должен был позаботиться о тебе, – продолжает Филипп. – Должен был всему научить, все рассказать, помогать на каждом шагу. Я должен был защитить тебя от…

О, музы, довольно. Каждое слово расширяет шипастый ком, застрявший в горле, и я дергаю головой, выпаливая:

– Это уже не имеет никакого значения. Все сложилось так, как сложилось, и вина тут ничем не поможет.

Прикусив кончик языка, я замолкаю. Звучит как очередной упрек, но я вовсе не это хотела сказать.

Филипп понимающе поджимает губы и кивает. У него даже спина горбится, когда он говорит:

– Я просто хочу, чтобы ты знала, Тея. Я бы ни за что вас не оставил. Я бы отказался от чего угодно, только не от тебя.

Да к пегасам. Что он делает?

Моя нижняя губа выпячивается, и ноздри вздрагивают. В горле першит. Сморгнув жгучую слезинку, я выталкиваю из себя:

– Можно ведь оставить все это в прошлом, да? – Голос сипит и срывается. – И попытаться наверстать упущенное, правда?

Рыжие брови вздрагивают. Филипп сдавленно выдыхает и шагает ко мне. Я испуганно опускаю голову, а через мгновение я оказываюсь в крепких объятиях. Широкая ладонь скользит по волосам, и успокаивающий голос помогает дышать:

– Конечно, милая. Ты права. – Широкий подбородок упирается в мою макушку, а внутри все трясется. Слишком много эмоций для одного дня. Хочется безвольно повиснуть в папиных руках, но он продолжает: – Только у нас не всегда есть возможность все исправить.

Оглушительный грохот встряхивает парящие книги. Филипп толкает меня в сторону, загораживая собой, но прямой опасности нет. Массивная дверь вздрагивает, но держится.

Эхо разносит по залу торопливый топот. Я не хочу знать, что происходит, – шевельнусь, и наш маленький тактильный контакт разорвется, – но все-таки оборачиваюсь. Эрик и Марк подбегают к нам. Лора с Бертом оказываются рядом через десяток секунд. Папина рука выпускает мое плечо, и я сглатываю досаду.

– Что случилось? – Эрик деловито осматривается, цепко выискивая объяснение.

Филипп хмурится и заявляет:

– Библиотекарь поняла, где мы. Магия долго их не удержит. – Секундная мысль мелькает в карих радужках, но он быстро моргает. – Нужно уходить. Чтобы вернуться в реальность, ныряйте в свою книгу и представляйте место, где хотите оказаться.

Звучит просто и поразительно сходится с моим безумным предположением. Похоже, мы все-таки не обречены.

Пока меня обнимает облегчение, все стоят, никуда не торопясь, и я киваю. Первым реагирует Марк. Встрепенувшись, он криво улыбается и подмигивает, бросая мне:

– Увидимся на той стороне, птичка.

Не дожидаясь ответа, он скрывается среди книг, а до меня долетает голос Эрика:

– Тея…

– Идите, – обрываю я его, не дожидаясь вопросов. – Я найду книгу, и мы вернемся.

Недоверие в глазах Эрика такое отчетливое, что я невольно морщусь, но он не спорит. Смерив меня внимательным взглядом, Эрик дергает головой, призывая Лору и Берта следовать за ним, и уходит.

– Идем, я покажу, где твоя книга. – Филипп оказывается рядом, кивком указывая направление.

Его пальцы сжимают мою ладонь, мягко утягивая в сторону, и мне становится спокойней, хотя грохот повторяется. Теперь-то все это не имеет значения. Теперь-то он точно не даст меня в обиду.

Мы петляем между распахнутых книг, а каждый шаг отдается странным предвкушением. Меня буквально тянет куда-то, и тело словно вибрирует, подгоняя вперед.

Филипп останавливается, но не успевает ничего сказать. Я сама вижу книгу. Чувствую, что это она. Ноги уводят меня к ней, и я завороженно наблюдаю за появляющимися на бумаге буквами.

Тепло в груди разрастается, наполняя каждую клеточку. В ушах гудит, и все остальные звуки отходят на второй план. Спокойно. Уютно. Хорошо.

Аккуратное прикосновение к плечу выдергивает из бездумной прострации.

– Тея, нужно идти.

Сморгнув наваждение, я быстро киваю и, повернувшись, собираюсь уточнить, что делать, но так и застываю, распахнув рот.

Филипп поднимает руку. В сжатых пальцах мелькает коричневая обложка, и взгляд цепляется за тисненые буквы. Книга впечатывается мне в грудь, и я инстинктивно перехватываю ее, а Филипп наклоняется и велит:

– Вот. Возьми это. Книга пригодится, а компас останется как память. На все вопросы ответа не даст, но поможет разобраться.

Щека дергается. Я упрямо держу подбородок задранным, не позволяя себе взглянуть на название. Ноздри раздуваются, и голос дрожит, но я как ни в чем не бывало моргаю и, сводя брови, твердо проговариваю: