– Ты чо, дурак? А если она ногу сломала? Тебя тоже не искать, если что случится?
– Да не случится ничего со мной!
– Не зарекайся, шумеролог-интеллигент!
Прислушиваюсь. До слуха доносится завывание иного ветра, бушующего в черном лесу.
И в этом вое слышу голос покойного папаши.
Даже спустя двадцать лет самозванный отец Марк Игнатьев шепчет в ухо те же проклятия, что кричал, когда приказывал сечь розгами.
Молись, молись, и я тебя прощу. А, может, и нет. Ты неслух, ты испытание мое.
Псевдосвященник-псевдопророк мертв, но его душа, если таковая была, не пришлась ко двору ни в одном из вариантов царства мертвых. И вот он скитается невдалеке от меня, вечно напоминая, почему я не люблю запах горелой древесины.
Интересно, а что если сжечь этот лес? Подсечно-огневым методом сделать первобытную дикую хтонь – пригодной для цивилизации? Не зря же такой способ обработки земли прижился среди древних восточных славян, что уходили все дальше в лес прочь от кипевшего котла переселения народов. В лесах обитали драконы, чудовища, черти и бесы – так что бы их всех не сжечь и не выстроить на пепелище города?
В глубине души знаю ответ – обитатели леса этого не позволят. Они слишком древние и слишком могущественные, чтобы поддаться на уловки смертных людей.
Да и к тому же в две тысячи десятом тут и так горело все, что можно и все, что нельзя, а этот участок, эту черную зону, пламя обошло стороной, как вода обходит севший на мель корабль.
В три часа ночи поисковики дают отбой. Они вернутся завтра. Послезавтра. С каждым разом их будет все меньше и меньше, пока девочку не перестанут искать все, кроме членов ее семьи.
Что же до неудачливой спасательницы… ей тоже назад хода нет. О да, ее тоже будут искать, хоть взрослых всегда жалеют меньше, чем детей. Спасти можно только у невидимой черты. Схватить за руку, оттащить. Мне удавалось несколько раз, хотя жертв тянуло туда, в лес, потусторонним магнитом.
А если они уже коснулись чудовищ, то спасатель из меня – как из палача врач.
Иной мир всегда в выигрыше: так или иначе мы все становимся прахом на ветру. Да и что я могу сделать? С тем же успехом можно сдерживать зиму, растапливая во дворе снег.
Иной ветер дует еще сильнее и вырывает из земли последний колышек. Я против воли смотрю в лес.
Я не могу видеть то, что притаилось среди деревьев, но знаю, что оно там, подошло к самой границе.
Ты взял двоих – что тебе еще надо? Идешь за мной. Ну так иди. Как там говорится – не боюсь ни бога, ни черта, ни советской власти?
Ну так и я не боюсь. Забери меня, раз пришел.
Глава 3
Как и любой приемный ребенок, Алиса росла с мыслью, что чего-то в жизни не хватает. Была мама Женя – журналистка и специалист по всякой чернухе. Порой мама Женя уезжала на полгода на юг, оставляя Алису-школьницу одну в большой квартире в полном распоряжении («ты только если парней водить будешь – предохраняться не забудь, я внуков нянчить не буду, так и знай»).
Родственников Алисе заменяли многочисленные друзья мамы Жени: психолог-НЛПшница со своей карманной сектой личностного роста, бывший вундеркинд, а ныне мелкий жулик, журналистка светской хроники и театральный актер в самом расцвете маленькой карьеры. Были среди них военные, будущие беглецы-релоканты, мелкие политики, бывшие осужденные. Сторонники моногамного церковного брака и участники оргиастических междусобойчиков. Законченные либералы и воинствующие патриоты, леваки и консерваторы, радикалы и пофигисты.
Все они приносили в дом к журналистке Жене Заировой свои истории. Порой страшные, порой абсурдные, порой забавные. Иногда Алиса приходила и видела, как дирижер оркестра в одних шортах бьет по морде бывшего кикбоксера, а сидящая на диване с книжкой мама Женя просит не пачкать кровью ковер. Иногда Алисе приходилось вызывать скорую для танцовщицы, которую ну предупреждали же, надо завязывать, а то все межпозвоночные диски вылетят (они, собственно, и вылетели).
Квартира, в которой росла Алиса, была маленьким хабом, костром посреди гигантского старинного города. К этому костру подтягивались путники, обменивая жизненный опыт на хлеб и кров по древнему закону гостеприимства. Согласно ему, никого из гостей не осуждали ни за взгляды, ни за прошлое. Если кому‑то и вздумалось бы приодеться в белое пальто, он оказывался на лестничной клетке с черной меткой еще до начала обличающей речи. Могли и избить.
И Алиса знала – подполковник ВС РФ всегда поможет с математикой и английским, а панк-рокер философ отпинает ногами любого, кто Алису обижает. Что можно играть всю ночь в шахматы с бурятским шаманом, а утром споткнуться об его родного брата, совершающего в коридоре намаз.
Кому нужны эти унылые родственники с их вопросами, когда замуж и когда рожать, если можно спорить на реальные деньги, кто кого «арбузит»: писательница-вечный-диссидент или ее третий муж-дистрофик с нервным срывом? Или неделями жить одной, потому что маме Жене нужно немедленно взять интервью у психопата из Якутска?
Но Алисе все не давало покоя ее происхождение. Она маме Жене не родная, ее удочерили еще в прошлом тысячелетии, далеком девяносто шестом. Девушке даже полагались разные льготы, будто кто-то наверху хотел принести искренние извинения: «Простите, что так вышло, Алиса Евгеньевна. Мы не хотели».
И Алиса приставала к маме Жене: кто я? Где ты меня взяла? Ты же знаешь, ты не могла не знать. Ты – профессиональная врунья, но если бы и правда была не в курсе, то соткала бы милую историю, которая устроила всех.
И вот однажды мама Женя сдалась. К тому времени Алиса уже была совершеннолетней, жила отдельно. Девушка требовала правды. Как так, значит, приемная мама у нас правдоруб, лжи не приемлет, за свободу слова, гласность и все такое – а сказать, откуда ребенок, она, значит, не может. А где же, спрашивается, Евгения Петровна, конституционные права, когда они так нужны? Или тут, как часто бывает в нашем ВСЖ, права есть только у рожденных до девяностых, просто
– Правда тебе не понравится, – мама Женя потушила сигарету о рабочий стол, оставив на древесине черную оспину.
– Да мне плевать. Скажи, как есть!
– Не плевать, Алис. Было бы плевать – ты бы за мной не ходила.
– Что ж такое-то, мам!
– Не мамкай тут мне, не на митинге.
– Митинг-то тут при чем?
– А при том. Короче, давай так. Хорошенько подумай. Очень хорошо и долго подумай. И если решишься, то… будь проклята моя профессиональная этика, расскажу все как есть. Но я даю, так сказать, триггер ворнинг – тебе не понравится эта правда. А развидеть и расслышать ее ты не сможешь.
И тогда бы Алисе остановиться. Пора было уже иметь мозги и понимать, что Женя Заирова не просто так сделала карьеру сначала на чернухе, а потом на тру-крайме. Не просто так у нее в друзьях вся российская демография. Мама Женя знает, когда и что говорить, знает, как общаться с разными людьми. И она бы не стала утаивать ни факта, не будь у нее на то веской причины.
Но Алиса захотела правды. Настоящей. Неподцензурной.
Правду она и получила.
Так уж вышло, что в девяносто пятом году гражданин Норков Михаил убил двух человек: собутыльника и собственную мать. Собутыльника – за то, что не отдал деньги, а мать – за то, что стала грозиться вызвать, наконец, милицию или дурку. Убить пьяницу и старуху лопатой по голове оказалось не сложно, а вот незаметно спрятать тела – задачей со звездочкой. Поэтому уже следующим утром во дворе деревенского дома стоял милицейский УАЗик.
Милиция обыскала для вида дом. Михаил уже лежал мордой вниз во дворе. В избе не нашли ничего интересного, кроме следов общей и присущей эпохе деградации.
И вдруг обнаружили погреб, заваленный на бегу грязным тряпьем. Трогать ветошь было мерзко, она воняла блевотиной и сыростью, но, посовещавшись, милиционеры все же решили не халтурить, а посмотреть, нет ли под землей чего интересного.
Тяжелый замок никак не снимался, а Норков отказывался говорить, где ключи. Ломать пришлось топором.
И, когда из глубины дома донесли характерные возгласы на буквы «б» и «е», милиционеры поняли, что можно закрыть один старый и неприятный висяк.
Пропавшая пятью годами ранее Надя, которой на тот момент уже было двадцать три, сидела, прикованная цепью к стене. А с ней – двухлетняя девочка, никогда не видевшая ни света, ни других людей. Как только в подвал хлынул свежий воздух, ребенок перестал плакать, а с ужасом и любопытством стал рассматривать гостей, так непохожих на хозяина проклятой избы.
Что же, надо радоваться. Хэппи-энд, так сказать. Надя ведь еще молодая, да и иным жертвам подземелий везло куда меньше и проводили в заточении они намного больше. Восемь лет, а то и четверть века. А Наде свезло, если так можно сказать, куда больше, чем узницам Скопинского маньяка или несчастной австрийке Элизабет Фритцль.
Но – Надя умерла.
Осложнения после подвальных родов, плохая еда, запущенные болезни. Общий ужас произошедшего. Да мало ли было причин жертве маньяка не суметь оклематься?
А вот девчонка была поразительно здорова для подвального ребенка и даже развита на свой возраст. Впервые видящая других детей, других людей и солнечный свет, брошенка оказалась сама по себе в доме малютки – и удивляла нянечек, которые были уверены, что перед ними просто сирота.
