Именно это и поразило Женю Заирову, тогда еще Евгению Петровну. Что это, генетика, или Надина сила воли не дала ребенку превратиться в подвального Маугли?
И та, что станет мамой Женей, подключила еще совсем зеленые связи – и получила Алису себе. Тем более, что семья покойной «маленькое чудовище» брать отказалась, им было проще считать, что никакого младенца их дочь не рожала.
Да и стоит ли за подобное винить?
Как Алису звали раньше, никто не знал, так что мама Женя воспользовалась своим законным правом и нарекла девочку Алисой. «Но ты, Алиса, не из Кэрролла, на фиг он кому нужен. Ты как Алиса Селезнева, девочка, с которой ничего не случится», – объясняла всегда Женя. К советской фантастике у нее вообще была слабость – наверное, и друзей своих она воспринимала как роботов и инопланетян из книжек Булычева.
Что ж. Вот она какая, правда. И вот оно какое, конституционное на нее право.
С тех пор на экране блокировки у Алисы стоит мем с котенком: «Какая мерзость – мой мир рухнул, а я остался жив».
Вообще, где справедливость? Почему физически можно выжить, а морально – умереть?
Долгие месяцы Алиса сидела и поглощала отравленную информацию о собственном биологическом отце. Семнадцатый год сменился восемнадцатым, восемнадцатый девятнадцатым. Мир уже катился в пропасть навстречу новому десятилетию – и никто не мог вообразить как сильно изменится сама реальность с наступлением две тысяча двадцатого.
А Алиса была одержима бесами прошлого, и жизнь проходила стороной. Иногда девушка все хотела забыть, сделать вид, что ничего yt знает – то сбегала из Москвы бродить по подмосковным городам, то уезжала автостопом черт пойми куда. А потом срывалась и снова начинала читать об отце.
Психопат и преступник, Норков дважды сидел при советской власти за преступления против половой неприкосновенности. Были еще убийства, совершенные в неразберихе девяностых и пара разбойных нападений. Мама Женя, правда, говорила, что половина – висяки, которые пришили задним числом, но от этого девушке легче не становилось.
Потому что в какой-то момент уже нет разницы, скольких именно порешили.
Кстати, а что мать? Вторая бабушка Алисы? В курсе ли была? Уже не спросишь, но, Алиса решила, что точно знала. Может, была совсем уже дурная и верила, что Надя там по доброй воле. В сети удалось найти одну лишь фотографию – там бабушка стояла на платформе Ярово, исподлобья глядя в камеру. Были в этом взгляде злость и усталость рано постаревшей женщины, вынужденной тянуть сына-уголовника.
Информации было мало – звали старуху, некогда бывшей юной девушкой, Ирина Николаевна. Работала всю жизнь в колхозе дояркой. Замужем не была. Образования не имела. Как-то вся жизнь прошла мимо, неправильно, бестолково – и был только сын, единственная радость. Хотя, может, не такая уж и радость – бывшие товарки рассказывали журналистам, мол, Мишку били, в подвале запирали, пока мать развлекалась с очередным хахалем.
Недооцененный вообще простор для криминалистов – матери маньяков.
А самое поганое было то, что с фотографий на Алису смотрело ее собственное лицо – Михаил Норков, тощий, черноволосый и черноглазый. Дочь родилась его точной копией – совсем непохожей на бедную русую Надю.
И он был еще жив. Сидел в дурке в одиночной палате, потому что то и дело кидался на санитаров. И он, сволочь такая, наслаждался относительным комфортом, полагающемся нездоровому человеку. Хотя вряд ли смерть компенсировала бы годы заточения.
Вот такой парадокс. Не будь моратория, то получил бы Норков пулю в затылок. И никто бы все равно ни получил ни удовольствия, ни возмездия. А посади в обычную тюрьму – так уже бы и срок закончился.
– Он не псих, поверь мне, – сказала Женя, – отчет себе полностью отдавал. Но он навсегда останется взаперти, его никто не выпустит. Если бы посадили, то мог бы и выйти. А так… Даже не заморачивайся. Сдохнет – и никто про него не вспомнит.
Что же, в тот момент можно было с тем же успехом тушить горящее масло водой из кувшина.
Алиса забросила работу. С друзьями порвала. Стала выпивать. То пыталась доехать до дурки, где держали отца, то искала способ перестать всех смешить своим существованием. От алкоголя становилось немножко, но легче, а сам выбор очередной бутылки в местном «Красном и Белом» превращался в форму медитации.
Чем сегодня будем себя убивать? Виски, коньяк, вино, а может что-то доброе и вечное, а главное – светлое, отечественного производства?
А потом Алиса вдруг нашла выпуск ток-шоу еще из 2011 – оказывается, тогда Норкова чуть не выпустили. И Алиса впервые увидела вторую бабушку – мать мертвой Нади. Та сидела на огромном диване в студии вместе со старшим сыном, пока ведущий и «эксперты» перемывали косточки то им, то мертвой Наде, то соседям Норкова.
Чем больше Алиса смотрела на пожилую женщину, тем больше ей казалось, что они даже похожи. Про ребенка в выпуске не говорили, но Алисе не составило труда найти в Одноклассниках и ВК свою настоящую родню.
Дядю.
Бабушку.
Двоюродную тетю.
Кузенов и кузин.
Алиса всегда переоценивала свои когнитивные способности. Наверное, биологический папаша тоже мнил себя великим махинатором. Обалденная ведь идея, прийти спустя двадцать три года, к людям, которые похоронили дочь и попытались стереть из памяти осознание того, что делали с девушкой в грязном погребе.
Появившейся на пороге частного дома в подмосковной Апрелевке Алисе не рад был никто – она принесла старую боль и старую травму, а еще собственное лицо, так ужасно непохожее на несчастную Надю.
Бабушка проклинала Алису всеми словами, желала гореть в аду рядом со своим папашей (кажется, забыв, что Норков все еще жил и здравствовал), а дядя, старший Надин брат, спустил на племянницу пса, огромного ротвейлера с дурным характером.
Лучше бы Алиса никогда не появляться на свет – в каком-то другом, более счастливом мире, Надя не поймала попутку и была сих пор жива, имела семью, детей, и, может быть, даже внуков.
Так кричали Алисе кровные родственники, врезая проклятия в самое сердце.
Последующие события Алиса помнила плохо – да оно и к лучшему. О былом с тех пор напоминал только шрам на ноге, где арматура проткнула ногу. Вот уж как в анекдоте: смотреть надо, куда прыгаешь.
А не умеешь, не берись.
В больнице на Шаболовской, куда Алису положили после травмпункта, было хорошо. Мягкие стены, адекватные врачи. Мама Женя то и дело звонила, приносила гостинцы, а время от времени в мессенджерах писали друзья и сокурсники. Лечащий врач тоже был какой-то Женин знакомый, весь покрытый татуировками специалист по молодежным депрессиям. Специалист все знал и не расспрашивал без надобности. А угрозы повторить прыжок веры всерьез не воспринимал.
Когда лечение окончилось, стояло лето две тысячи двадцатого, люди ходили в масках, привычные улицы опустели. Алиса умудрилась пропустить все самое интересное – от шуток про зомби-вирус до повального локдауна. Было так странно прятаться под марлей, но было что-то в этом приятное. Пусть никто не видит ее лица.
Никогда.
Алиса купила новую симку, удалила старые соцсети. Попыталась себя стереть, насколько это вообще возможно в мире, где все подтверждается через ВК и Госуслуги.
Алиса – гниль и мрак сырого подвала. Она – порождение насилия, удержания против воли. Ее не должно существовать. Ей бы лучше никогда не рождаться и никогда не существовать.
И раз так, то Алисе пора умереть.
Я, кажется, и правда умерла. Теперь моя участь – скитаться по этому глухому лесу бесплотным духом.
Деревья то появляются, то исчезают. По земле стелется липкий туман. Чувствую резкую боль – огромный зеленый слизень вгрызается чуть повыше лодыжки. Я со всей дури давлю его второй ногой, и тварь сдувается, как шарик, выпустив красноватый пар.
Над головой пульсирует красно-серое небо – оно само источник света; ни солнца, ни луны я не вижу.
Чувствую, как начинаю проваливаться – земля превратилась в густую грязь, она засасывает меня: сначала по колено, потом по бедра, затем по пояс.
Барахтаюсь, пытаюсь ухватиться хоть за что-то. Не получается. Пальцы цепляются за ветки, но те ломаются, а ладони только черпают мерзкую, кишащую, личинками грязь. Личинки кусаются как таежный гнус и я, забыв о брезгливости, нещадно их давлю.
Наконец, удается нащупать ногой что-то твердое. Кажется, выбралась. Но стоит хоть чуть вылезти из грязи, из трясины высовываются бесплотные руки и начинают тащить обратно. Они хватают меня за одежду, за ноги и короткие волосы. Тяжелая пятерня надавливает на темя, пытаясь погрузить в болото с головой.
Набираю в грудь воздуха и замираю, позволяя затащить меня в трясину до подбородка. Когда бесплотные русалки перестают тянуть с такой силой, я резко подаюсь вперед. Руки отпускают меня, не ожидав внезапного сопротивления.
Твердая поверхность ощущается как плот незнамо как взявшийся посреди моря. Встаю на колени, откашливаюсь. Земля шевелится, как растревоженный клубок змей.
Под моими ногами – мертвецы.
Они сложены штабелями, будто стройматериалы. Мужчины, женщины, дети, взрослые. Пропавшие, мертвые, сгинувшие. Плоть содрогается, и мертвецы открывают глаза. Смотрят, но не пытаются схватить.
Кто они? Помнят ли прошлое? Или же беспамятство – посмертный дар, положенный каждому?
