Анастасия Шалункова – Алисе пора умереть (страница 8)
Бреду вперед, стараясь не наступать мертвецам на головы.
Наконец, тела заканчиваются, и я оказываюсь на обычной земле. Впрочем, обычной ли? Здесь холодно, мерзко, и мокро, а красное небо пульсирует светом, в котором все кажется серым.
Мертвецы закрывают глаза, а бесплотные русалки прячутся в болотах.
Слышу гул. Сзади нечто древнее и непознаваемое. Я знаю, что если взгляну, то пути назад не будет – то, что осталось от моей смертной психики, окончательно расколется.
ОНО УЖЕ ЗДЕСЬ.
Оно огромно, как мифический титан. Всепоглощающее – как первобытное море. А еще… смотрит на меня, изучает, принимает решение словно всесильное божество.
Местность вокруг заливает свет. Он какой-то неправильный, не настоящий, не греющий; его источник – то, что стоит позади меня.
А ведь Вера тоже умерла, понимаю я. Она ушла, перешла границу, гонимая из дома какой-то только ей известной болью. Что думала отыскать? Спасение, покой? А в итоге нашла только пасть чудовища, которое, как и в далекой древности, требует юных девушек на ужин.
Падаю окончательно обессиленная на спину. Глаза не открываю.
Существо проходит мимо. Все вновь погружается во тьму.
Привычные слова. Я говорю себе их каждый день. Но сейчас их автор не я, а это существо позади меня.
И это злит.
Мертвые не злятся, думаю я. Злость – это дар живых. Труп не может испытывать сильных чувств и эмоций, на то он, собственно, и труп.
Начинает ныть нога – на месте шрама от арматуры снова кровоточит рана, к которой с мерзким хлюпаньем присосался слизняк.
Может ли мертвый испытывать боль?
– Да еб вашу мать! – кричу я, и мой голос звучит в этом лесу как мат в консерватории.
Я ору, что есть сил – сквернословить меня когда‑то научил бывший сожитель мамы Жени, профессор филологии. Сейчас я готова принести ему на могилу цветы и выпить стопку за упокой души, так филигранно я бранюсь.
А потом мне внезапно становится дико смешно.
Смешно над собой, над этим потусторонним лесом. Над слизнями, над штабелями мертвецов, над тем Нечто, что стоит у меня за спиной.
Хозяин леса в ярости – то ли его раздражает мой смех, то ли моя брань.
– Ну?! Что?! Давайте, все на меня! – воплю я.
Из-за стволов начинают выходить мертвецы: утопленники, убитые, сожженные, замученные. Они понимают, что я живая, и это вызывает в них бешенство – такое же, какое испытывает пьяница при виде трезвого родственника или торчок при виде нарколога.
Мертвецы тянутся ко мне. Я отпихиваю самого наглого ногой, второго бью рукой.
– В очередь, сукины дети! – кричу я. – В очередь за талонами на беспредел!
И оттуда вырывается ярость, давно посаженная на цепь.Гнев вскрывает погреб в моем сознании, срывая кочергой ржавый замок.
И эта ярость мне нравится.
Руки все еще болят. Осина подтвердила свое звание проклятого дерева. Ну а еще пару раз я задел себя по коже раскаленным лезвием выжигателя.
Я больше не спускался в мастерскую. Давно уже понял: если дело не спорится – нечего и начинать, особенно в таком скользком предприятии, как создание оберегов. Так что большую часть времени провожу в комнате на втором этаже, изредка спускаясь вниз.
Мне тридцать четыре, и чувствую я себя стариком. Собственно, и выгляжу как старик – я рано поседел, и теперь белые, будто выжженные перекисью, волосы топорщатся на голове, словно я какой-то безумный ученый. Хотя, в целом, есть ли разница – учитывая, что у меня даже есть какое-то подобие лаборатории.
Впрочем, там все по наитию. Создание оберегов, охрана невидимой границы – это как блуждать в темноте в поисках потерянных ключей или документов. Ты примерно знаешь, где находишься и как выглядит искомое, но не видишь ровно ни черта.
Порой я думаю – не бросить ли все и не уехать. Впрочем, куда? Да и кто останется сдерживать наступающий лес? Иногда я покидаю избу, но через день-два возвращаюсь. Обычный мир не для меня, я там чужак – невидимый поводок притягивает обратно, чтобы я выполнял бессмысленную работу, на которую не соглашался.
Волонтеры меняются, но продолжают искать. Знаю, что сейчас прочесывают другой участок леса, дальше на запад. Хочется сказать им всем – идите домой, к живым. К детям, супругам, родителям. Идите обратно в города, где шумят концертные залы и течет рекой дорогое барное пиво. Не старайтесь. Не ищите. Не дразните нечистую силу.
Но я просто сижу в избе и чего-то жду.
На второй день выпадает снег. Совсем зимний, густой и пушистый. Сугробы поглощают звук, и местность погружается в тишину.
Таким я увидел это место, когда старик Морозов нашел меня замерзающим в лесу. Бывший хозяин дома, старый резчик рун, спросил, кто я и откуда, а потом предложил остаться и помогать. Я согласился – не помню почему, может, потому что знал: откажусь, и второй раз точно останусь с той стороны.
А, может, просто хотел себя так наказать.
Разве заслуживал я нормальной жизни? Я, невольно ставший палачом? Да я должен за каждого сгоревшего по году отработать! И получится лет сорок, а то и пятьдесят. Точное количество жертв так и не посчитали.
С этими мыслями выхожу наружу, сажусь на ступени. Смотрю на простирающееся белое поле и черную стену голых деревьев.
А потом вижу плетущуюся через него фигурку легко одетой молодой женщины.
Глава 4
Иду вперед, хоть и не знаю куда. Монстры беснуются, кричат, хотят затащить меня назад. Черное солнце иного мира светит в спину мертвенным светом, но я иду, иду, иду.
Бесплотные руки хватают за ноги, но проходят сквозь. Чувствую руками границу между мирами, тянусь к ней, пытаюсь порвать как тонкую ткань.
Ну давай. Давай – пусти меня! Я сказала, что хочу умереть? Да черта вам с два, идите к лешему. Жить хочу. Еще как хочу. Отпустите, сволочи, домой!
Белое полотно слепит глаза, удушливая тьма разжимает когти, а я падаю навзничь в сугроб. Переворачиваюсь на спину и вижу над собой покрытое облаками вечернее небо, подсвеченное далекими огнями.
Неужели уже зима? Белые холмики поглощают звук, и я слышу биение собственного сердца. Граница мерцает, а потом исчезает, оставив меня в обычном мире.
Приподнимаюсь на локтях, чувствуя ладонями промерзшую землю. Встаю на ноги, вижу, что края джинс порваны. В ботинки забился снег и грязь, а куртка вся покрыта какими-то серыми пятнами, будто на меня вылили краску.
Воздух начинает дрожать, как на сильном морозе. В пространстве появляются зазоры, черные дырки, как если бы все, что я видела, было лишь тонким белым экраном в старомодном кинотеатре.
ТЕБЯ НИКТО НЕ ОТПУСКАЛ!
Вижу вдалеке дом. Что-то между избой и дачей из девяностых. Бреду почти вслепую. Сил бежать нет. Главное – не смотреть. Не реагировать. Не оглядываться. Не вижу зла, не слышу зла – чем меньше обращаю внимания, тем лучше.
Дверь распахнута, на лестнице сидит мужчина – на вид лет тридцать или чуть больше, но совершенно седой. Высокий, худой, с темными синяками под глазами. Машу ему рукой, а потом снова падаю в снег.
Усталость настолько сильная, что я не могу пошевелиться – не чувствую ни холода, ни боли, а в мозгу появилось жжение, словно лобную долю пожирает червь-падальщик.
Мужчина встает, смотрит на меня – нет, не на меня.
Мои пальцы вонзаются в смесь грязи и снега. Спиной чувствую присутствие потустороннего. Злого. Нечеловеческого. И кто вообще решил в наш прогрессивный век, что тьма и хтонь – это что‑то из разряда старой доброй сказки? Что мы просто неправильно поняли монстров из древних легенд? Нет ничего хорошего в чудовищах. Наши предки это отлично знали. А мы вот забыли.
Мужчина тоже поднимается со ступенек. Одет он в то, что мне кажется серой рабочей одеждой, будто у инженера из научной фантастики. Засовывает руки в карманы брюк, наблюдает – с недоверием. Будто я могу оказаться иллюзией, обманкой.
Краем глаза замечаю едва различимые отростки. Червотени вылезают из клубка, каждый отросток толщиной с полруки.
Я падаю, поднимаюсь, снова падаю. А двор ближе не становится. Знаю, что безопасность там, внутри огороженного забором периметра. Знание это столь же естественно, как то, что костер разгоняет тьму и холод.
– Да помоги же ты! – кричу я хозяину дома. – Помоги мне!
Мой крик будто вырывает его из оцепенения. Мужчина глядит с удивлением, а потом срывается с места, преодолевает пространство между ступеньками и калиткой.
– Дай руку! – кричит он, но, не дожидаясь ответного действия от меня, хватает за запястье и затаскивает внутрь двора.
Нет, я не права – двор никак не защищает. Клубок черных червей не отстает, мужчина затаскивает меня внутрь дома, где я падаю на сырой холодный пол.
– Закрой дверь! – умоляю я, уставившись в пол. Не смотреть, не смотреть, только не смотреть.
– Они сюда не войдут, – спокойно отвечает мой спаситель. – Порог защищен.
Сил нет даже сесть. Так и остаюсь лежать, съежившись в позе эмбриона. Без куртки, в промокших ботинках и джинсах, дрожа как в лихорадке.