Анастасия Шалункова – Алисе пора умереть (страница 5)
А я стою по щиколотку в грязи и снеге. Руки жжет холодом, изо рта вырывается пар. Лес тянется ко мне ветками-костями, то и дело царапая кожу.
Кажется, что лес живой.
Лес – нечеловеческое место. Наше там, на опушках, в долинах, на равнинах. А здесь ничего не менялось с тех пор, как сорок тысяч лет назад с юга пришел первый человек.
Оглядываюсь, чтобы пойти назад по собственным следам. Главное правило спасателя: не создавай МЧС новых проблем, не помогай, если не можешь помочь себе. Плохая была идея ехать, что за глупый героизм. Что хотела доказать?
Лес обманывает: свет мелькает то там, то здесь, а звуки больше похожи на оклики лешего, стремящегося потопить путника в болоте.
Славянский фольклор не зря населил первобытные леса Центрального федерального округа такой нечистью, что и не снилась германским драконам. Не так уж много осталось на западе древних непроходимых массивов, столь привычных для моей родины-матери. Кажется, здесь, на востоке, потусторонняя природа сказала человеку «хватит» и пустила к себе только тех, кто был готов терпеть нечисть и полное собрание сочинений по теме низшей славянской мифологии.
Ты не Заирова Алиса Евгеньевна. Это выдуманное имя, псевдоним мамы Жени плюс необходимость иметь отчество в стране, свято чтущей патрилинейные законы древности. Ты – Норкова Алиса Михайловна, чернявая, как отец-маньяк, его молодая феминная копия, приведшая в ужас рано постаревшую биологическую бабушку, когда ты появилась на ее пороге.
Оступаюсь и падаю. Снег забивается в короткие ботинки, ветки царапают ноги.
Может, лечь и помереть, вдруг думаю я. Исчезнуть навсегда. Пропасть. Меня никогда не должно было быть – так пусть и не будет.
Нет, одергиваю себя. Не надо создавать людям проблем. Они и так среди ночи сидят в лесу, ищут девочку. Не хватало еще, чтобы на меня время тратили.
Поэтому встаю, отряхиваюсь – и вдруг…
Вижу Веру.
Старшеклассница сидит под деревом на корточках. Она без шапки, в короткой демисезонной куртке и в намокших кроссовках. Короткие рыжие волосы запорошены снегом, лицо покрыто грязью. Подросток не моргает, когда я слеплю ей лицо фонарем.
– Вер, привет, – говорю я. – Это Алиса с двенадцатого этажа, помнишь меня?
Вера смотрит как бы сквозь меня. У нее темные круги под глазами, губы бледные. Что такого там случилось прошлой ночью? И как давно она в этом лесу?
Сажусь на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Тянусь рукой – хочу крикнуть, позвать других на помощь, но слова застревают в горле.
Вера тянется ко мне, и я помогаю ей встать. Одежда мокрая, будто подросток свалился в пруд. Мне даже кажется, я вижу в волосах тину, хотя, скорее всего, водоемы уже покрыты льдом. Может, и не тина это вовсе.
Снимаю куртку, накидываю на Веру. На мне одна только толстовка с футболкой под ней. Моментально начинаю замерзать. Холод замораживает насквозь, будто ледяная рука сжимает сердце и легкие.
– Пойдем, – веду Веру вперед, – твои за тебя волнуются. А что дома… ну, бывает, всякая фигня случается. Знаешь, моя приемная мама как-то сказала, что в огороде на даче закопает, если еще раз напьюсь. Два дня дома не появлялась.
Девочка ничего не говорит, а я уже дрожу так, будто у меня мини-эпилептический припадок. Пальцы ног свело от растаявшего в ботинке снега, края джинс тоже намокли. Больше всего на свете хочется домой, под одеяло, и никогда оттуда не вылезать.
Вера дергает за рукав, пытаясь вырваться, но я держу крепко, словно похититель детей из сказки.
Вижу в отдалении свет – вроде как лагерь поставили в той стороне. Направляюсь сразу туда, то и дело спотыкаясь о ветки и пеньки.
Минуты через две-три понимаю, что свет фонарей не приближается, а удаляется.
А еще секунд через десять до меня доходит…
Что я ничего не слышу.
Ни лая собак, ни голосов других людей. Никто не зовет Веру, нет отголосков эха. И свет – мелькает то там, то здесь, подзывает то красным, то синим, словно где-то поодаль деревья украсили гирляндами.
Открываю рот, чтобы покричать, но слова вновь застревают в горле – нет, уже не психологический блок, не экстремальная форма застенчивости.
Я просто не могу говорить.
Ускоряю шаг, таща Веру за собой. Черт с ним, главное – выйти к людям. Сдам Веру родителям и врачам, а сама напьюсь горячего чаю с сахаром из термоса и поеду домой – может, подбросит кто.
И тут свет пропадает.
Знаете ту самую странную липкую темноту, которая окутывает двор многоэтажки, когда разом отрубают электричество посреди ночи? Неестественную, апокалиптическую, заставляющую задумываться о вещах, о которых вы бы не хотели знать?
Что ж, сейчас это уже не просто тьма, а отец тьмы.
Глухой черный лес – хоть выкалывай глаза, разницы не почувствуешь. Вера отпускает ладонь, но я чувствую, что потеряшка стоит рядом. Фонарь тоже гаснет – батарейки сели. Хлопаю себя по карманам, нащупываю смартфон – звонить бесполезно, тут нет связи, но хоть пойму, где нахожусь.
Руки дрожат от холода, мороз пробрал до самых внутренностей. Девайс падает с выключенным экраном, и я вслепую шарю по грязи и снегу в поисках пропажи.
Вера все еще позади меня. Стоит и молчит.
Наконец окоченевшие пальцы чувствуют холодную поверхность телефона. Я включаю экран и вижу заставку – белого котенка с подписью: «Какая мерзость – мой мир рухнул, а я остался жив». Пытаюсь вбить пин-код, но окоченевшие пальцы промахиваются.
Вера делает шаг и встает напротив. Внимательно смотрит. Наконец экран разблокируется, и яркий свет слепит глаза.
Говорят, что когда просыпаешься среди ночи в пустой квартире и полной тишине – это значит, что на тебя кто-то или что-то смотрит.
Та самая вшитая на подкорку чуйка, что будит тебя среди ночи, сейчас очень четко говорит мне: рядом со мной вовсе не Вера.
– Он уже здесь, – говорит то, что стоит напротив. – ОН УЖЕ ЗДЕСЬ!
На Веру оно похоже не больше, чем тканая куколка без лица похожа на человека. Мокрая и грязная поделка, наскоро сделанная из тени и веток.
Я хочу кричать, но голоса нет. И тогда порождение лесной ночи тянет ветко-руки к моим губам.
– ОН УЖЕ ЗДЕСЬ!
Это не то место, не обычный лес – это что-то другое, что-то иное. Деревья растут сверху вниз, снег – красный, будто кровь. Я забрела на чужую территорию – туда, куда нельзя простому смертному.
Ветер дует снизу, слегка прорываясь сквозь мокрую землю, как вода сквозь марлю. Лже-Вера рассыпается в прах, и потоки затхлого воздуха уносят ее крик вверх.
Смартфон окончательно перестает работать, и последняя связь с настоящим миром обрывается.
Я остаюсь одна.
Знаю, что опоздал. Колышки никак не хотели создаваться: половину веток осины я просто впустую изломал. А те, что получились, изуродовал выжигателем – вместо рун там дымились черные круги.
Как будто я не делал этого вот уже шестой год.
То, что убивает детей, призвало новую жертву. Как Гамельнский крысолов просвистело в невидимую флейту – и вот еще один подросток сгинул в этом черном месте.
С той стороны хода нет. Как нет хода из царства мертвых – Идзанами навсегда останется в Еми, а Бальдр – в Хельхейме (ну разве что случится Рагнарек, но, как доказали старообрядцы, апокалипсис отвратим). Что мертво – остается мертвым. Ну и еще говорят, некоторые герои мифов возвращались плюс-минус не по частям, да и сказочные персонажи. Сомневаюсь, что таковые среди нас имеются.
Я вижу вдали волонтеров – уже совсем за полночь, температура упала. Я знаю, что в этой толпе родители пропавшей: повелитель леса, безымянный гипнотизер (имя его нельзя поминать всуе, если хочешь сохранить рассудок) не заберет просто так.
Человек без тьмы и без ран не услышит зова, как не почувствует призыва взяться за оружие тот, кому ни с кем воевать. Тот, что в лесу, подзывает жертв, пользуясь их гневом, ненавистью и слабостью.
Мальчик, которого избивает мать. Девочка, которую не выпускают из дома. Юноша, ставший свидетелем преступлений своего отца. Школьница с толстой косой, чье спасение обернулось катастрофой.
Если в дом проникла тьма – злись не на тьму, а на дом.
Колышки с рунами жгут обожженные пальцы. Я проговариваю каждую из них – противоестественные слова не хотят произноситься и причиняют почти физическую боль.
Колышки надо было воткнуть еще прошлой ночью – когда девочка только-только почувствовала призыв. Вот тогда был маленький, но шанс, что граница между миром живых и миром иным станет чуть сильнее, и зов ослабнет.
Вот только, почувствовав запах горелого дерева, я думал совсем не о том.
– Мы еще одного потеряли, – слышу женский голос. – Да девка новая, сказали, рядом держаться.
– Так она и не уходила никуда…
– Ага, а куда делась-то?
– Нет, взрослую дуру мы искать не будем! Сама пусть находится.