Анастасия Шалункова – Алисе пора умереть (страница 4)

Я делаю свою работу. Больше меня ничего не интересует. В конце концов, про некоторые двери лучше и вовсе не знать.

Глава 2

8 мая 1990 года девушка по имени Надя К. вышла с дискотеки и обнаружила, что до дома ей никак не добраться. Сделав то, что делать нельзя, а именно поймав попутку, Надя исчезла на долгие пять лет.

Время, конечно, выбрала Надя неудачное, чтобы сгинуть – рушилась страна, рушились устои, рушился и сам мир. То что вчера было немыслимым становилось явью, и в пору было задуматься, каких еще демонов прятали в шкафах добропорядочные советские граждане.

Но, все же, девушку искали, хоть ее семье и приходилось выслушивать, что, мол, на панель ушла бывшая комсомолка Надя. А пьяный свидетель, последний, кто разговаривал с потеряшкой, утверждал, что в машину она села добровольно. А вот что за машина, какие номера, да даже какой цвет – безмолвный очевидец не запомнил.

Потом, впрочем, он станет завсегдатаем ток-шоу – и долго еще будет публично каяться, что не запомнил, не спас, не выполнил гражданский долг.

Искали Надю в Москве, искали в Ленинграде-Питере, искали в притонах, искали в больницах. Искали, искали, искали.

Исчезла страна, гражданкой которой была Надя. Случился расстрел Белого дома, началась шоковая терапия. Лишился жизни ростовский душегуб Андрей Романович, а новокузнецкий людоед принялся за собственную кровавую серию на пару с любящей мамочкой. В еще более далеком Ангарске их коллега оскалил клыки и вышел на безумную охоту. Шли полным ходом «святые девяностые» – о которых выжившие пожелали бы забыть.

А в октябре 1995 житель деревни Ярово убил в пьяной драке собутыльника, а затем и мать. Вроде как из-за карточного долга, но кто уж скажет точно. Приехавшие на место милиционеры обнаружили не только труп и улики на пару старых, еще советских «висяков», но и пропавшую пять лет назад Надю, прикованную цепью в подвале деревенского дома.

И с ней – маленькую девочку, никогда не видевшую солнечного света и других людей. Перепуганный зверек двух лет от роду жался к матери, не давался на руки, а потом во все глаза смотрел на белую Ниву с мигалками, доедая пачку юбилейного печенья. В руках у девочки была тканая куколка без лица, которой хозяйка показывала открывшийся так внезапно большой мир.

Впрочем, порой родовое проклятие столь сильно, что настигает даже сквозь года.Надя умерла от осложнений, маньяка, получившего имя Душегуб из Ярово, отправили в психбольницу закрытого типа, ну а девочка – получила новое имя и шанс на другую жизнь.

Я бреду по лесу вместе с маленькой группой поисковиков. Мы держимся на расстоянии метр друг от друга, буквально прочесывая территорию. Чем дальше мы идем, тем сложнее: лес непроходим из-за грязи и бездорожья. Хотя я вижу фонари других поисковиков в отдалении, мне кажется, что я совсем одна в глуши.

Вдалеке лают собаки, громко переговариваются координаторы.

Какие наши вводные? Вера – домашний ребенок, которого не заставишь даже поехать на экскурсию, у которого нет друзей в офлайне и который боится ездить на метро. Рано утром она прошла мимо школы, добралась до платформы Стрешнево и уехала за семьдесят километров от Москвы. Бросила смартфон в снег – и направилась в лес, не заходя в деревню Ярово. Хотя какая деревня, там всего три жилых дома осталось, даже сельпо нет.

Родители – благополучные. У мамы лайфстайл-блог, у папы стабильная работа в государственном учреждении. Деньги есть. Все есть. Друзей, правда, нет, но одиночество – удел умных. Да и родителям спокойнее.

Меня ставят в компанию к странной троице – Ульяна, репетитор французского из Одинцово. На вид ей лет сорок, на щеке – шрам от ожога. Второй – Роман, представился как поэт и пригласил меня прийти на слэм в следующую пятницу. Когда я спросила, что это такое, Ульяна как-то странно скривилась и пояснила: «Это когда люди, мнящие себя поэтами, матерятся и кричат в микрофон на скорость». «Поэта обидеть может каждый», – грустно замечает Роман.

Третья – девушка с пирсингом в носу, откликается на Сашу – и почему-то говорит о себе в мужском роде. Не пойму, знают ли эти трое друг друга или нет. Или же люди, подобные им, соединяются автоматически, будто незапароленные девайсы, и сразу знают о друг друге все.

– Места тут нехорошие, – говорит Саша, чтобы начать разговор.

– Просто лес густой и болота, – отмахивается Роман. – Городские приезжают, думают, тут как в парке. А это не парк, это лес. Самый настоящий. В Европе их все повырубали в Средние века, а у нас остались. Подлинные, непроходимые, как в древних сагах о драконах.

– Да тут всегда черти что творилось, – продолжает Ульяна. – Вот дело Душегуба из Ярово знаете? Это же буквально в пяти километрах было.

Замираю с холодным фонарем в руке.

– Ну который девушку в подвале на цепи держал, – продолжает репетитор. – Она еще ребенка от него родила. А сам он то ли двух, то ли троих убил. Сидит вот уже тридцать лет в дурке. Кормим за свои налоги.

– Да пристрелить его было надо, еще до моратория, – добавляет Саша.

– Оно и к лучшему, что дурка, – замечает Ульяна. – Из тюрьмы и выпустить могли, как Скопинского. А сектанты тогда, в две тысячи втором? Тоже тут все было, километрах в пятнадцати. Сожгли себя живьем, как старообрядцы.

– А что, из дурки, думаешь, не выпускают? – говорит Саша. – Джумагалиева вон чуть не выпустили, Спесивцева. А эти двое поопаснее будут, людоеды хреновы.

– Так не выпустили же. Что панику нагонять. Да и этому… как его…

– Норкову, – зачем-то говорю я. – Михаил Норков.

– Вот правильно – маньяк Норков. Ну ему уже лет сколько, семьдесят? Восемьдесят? Кому он навредит? Да его любая девка скрутит и сама в подвале закроет. Ну выйдет он в страшный и ужасный цифровой мир. Представь: он же вообще беспомощный. Пусть лечится.

– Чего его лечить? – спрашивает Роман. – В погребе запереть на цепи, жрачки на год положить – и проведать через пару лет. Вот с Фритцлем из Австрии так же надо было: запереть в подвале и бетоном залить. Знаете, как было в Древнем Шумере? Наказание соразмерно преступлению – законы Хаммурапи, так-то.

– Вы у нас, батенька, шумеролог или путешественник во времени? – язвит Ульяна.

– Я интеллигент.

– В третьем поколении?

– В четвертом.

– И коренной москвич, естественно?

– Обижаете, я из Перми.

– А что же делает пермский интеллигент в четвертом поколения в лесах Подмосковья? – не унимается репетитор.

– Пытается найти ответ на извечный спор между москвичами и остальными россиянами.

– И к каким же выводам ты пришел?

– Слушайте, да задрали вы оба! – кричит Саша, и парочка замолкает. Какое-то время ничего не говорим, пока уже сама неформалка не возобновляет разговор. – А знаешь, что самое поганое, – говорит она. К этому моменту мы уже идем друг за дружкой, едва протискиваясь через бурелом и кустарники. – Что девчонку эту могли сто пять раз спасти. Там челик был, который к ней приставал на дискотеке и видел, как она в тачку садилась. А потом вспомнить не мог ничего. Все ходил, в грудь себя бил. Аж в десятом на телек приперся каяться. И мамка у психа была, она же все знала.

– Кстати, на, как ты выразилась, челика не наговаривай, – замечает Роман. – Он волонтером потом стал, на старости лет. Я его встречал, переживает до сих пор.

– А девке той что те переживания, если ее пять лет в подвале насиловали? – не унимается Саша, а Ульяна ей поддакивает. – И ребенку? Прикинь: вырасти и узнать, что у тебя папаша – маньяк Чикатило.

– Так ее удочерили, – замечает Роман. – Вот живет человек и ничего не знает. Тайна усыновления, так-то. Эй, ты чего замерла? Фонарем свети!

Понимаю, что говорят это мне. Луч выхватывает лицо репетитора – шрам и правда выглядит жутковато, как огромное пятно на правой щеке в виде буквы «М».

– Кислотой плеснули, – говорит она. – Родная сестра, между прочим.

– За что? – спрашиваю я.

– Подумала, что я мужа увести хочу.

– Между прочим, у Ульяны обет безбрачия, – добавляет Роман. Репетитор смотрит на него с осуждением, а потом дает подзатыльник.

– Кончайте детский сад! – ругается Саша и идет вперед. – Алиса, давай за мной, а то эти двое сейчас начнут отношения выяснять. Что замерла? Пошли.

Ноги не двигаются. Я снимаю капюшон, и на голову мне падают снежинки.

И ощущаю так, словно злая сила позвала домой.

Домой… Помню ли я хоть что-то? Первое воспоминание – это залитая солнцем белая палата, полная пластмассовых игрушек, – и мама Женя, громко разговаривающая о чем-то с врачом. Тогда она еще не была мамой Женей, она была журналисткой, занимавшейся маньяками и серийными убийцами. Уж для ее профессии девяностые были золотое время.

Много лет спустя я буду спрашивать ее: зачем она меня взяла? Чтобы что? Доказать, что генетика – лженаука, и дочь поехавшего преступника вырастет нормальным человеком? Или так проявилась ее собственная гибристофилия, заставляющая иных дам жениться на серийниках?

Мама Женя отмахивалась и погружалась в очередную документалку. То о банде неонацистов снимала, то интервью у жертвы пластического хирурга брала. Всяко интереснее, чем отвечать на мои вопросы – тем более, что за ответы ей не платила партнерка и не кидали донаты.

Поисковики уходят все дальше и дальше, свет фонарей теряется меж деревьев. Их голоса еле долетают до меня, становясь все тише и тише. Эхо голосов, «Вера, Вера!» тает, и уже невозможно определить, откуда именно они доносятся.