Анастасия Шалункова – Алисе пора умереть (страница 3)
В конце концов, в трех башнях нашего ЖК больше тысячи квартир. По статистической вероятность должна быть хоть одна практикующая ведьма.
Выхожу из бесконечных аккаунтов таск-трекеров. Каждый месяц Николай заводил новые, а потом возвращался к старым, так что я привыкла на всякий случай хранить информацию везде.
Удаляю из памяти браузера пароль к рабочей почте. Чищу все, выметаю Николая и его бизнес-процессы из своей жизни. Сношу приложения. Удаляю файлы. Кринжую при виде сообщений месячной давности: мольбы не штрафовать на ползарплаты, решительное «сделаю» в одиннадцать часов вечера в пятницу.
Жалко, что я не работала в старомодном офисе. Можно было бы сложить костер из ставших ненужными документов. И поджечь где-то на городской окраине, уничтожив скверну в простом и древнем обряде разведения огня.
Снимаю капюшон, позволяя снежинкам падать на лицо. В метро не спускаюсь – не хочу, север зеленой ветки вечером наводит тоску – и иду пешком вдоль Ленинградки. То и дело машины обдают меня грязной водой, но мне, в общем-то, все равно.
Внезапно чудится, что меня освободили из пятилетнего плена, и я впервые вдыхаю свежий воздух. Свободна. Свободна от выкрутасов Николая, постоянной неопределенности и невозможности планировать жизнь дальше пары часов. Вдруг ему будет нужно отвезти документы. Или срочно сделать презентацию. Подготовить документы в ночь на воскресенье. Прибежать через весь город, только чтобы в последний момент узнать, что уже неактуально.
Время уже почти десять вечера, когда я добираюсь до дома – многоэтажки-человейника, воткнутой между шоссе и районом сталинок. Когда-то здесь шумел огромный вещевой рынок, полный китайского и турецкого барахла, по грустной иронии лучшего качества, чем ассортимент современных маркетплейсов.
Помню, как в детстве стояла на картонке, меряя джинсы и рубашки, пока мама Женя болтала с продавщицей. Потом все эти рынки ушли в прошлое, как теперь в прошлое уходят торговые центры. Рынок давно закатали в асфальт, а на прежнем месте выросла башня, вся покрытая окнами, будто кошмар трихофоба.
Иду пешком – не люблю лифты. Мне кажется, что меня хотят там замуровать, на этот раз навсегда. Поднимаюсь на двенадцатый этаж, оказываюсь у дверей своей маленькой квартиры – что ж, за нее хоть не платить, она моя и только моя, подаренная государством и обжитая приемной мамой.
Практичная, как все журналисты, Женя Заирова сделала все, чтобы жилье я получила вовремя и съехала. Лишь изредка она заявляется и спрашивает, как дела и все ли в порядке. С каждым годом это все больше напоминает галочку в ежедневнике. Ну а последний месяц мы вообще не разговариваем.
У мамы Жени есть веская причина лишний раз на меня не смотреть. Так уж вышло, что со своей худобой, черными волосами и темными глазами я похожа во всем не на несчастную биологическую мать.
А я не хочу разговаривать, потому что знаю, зачем меня удочерили.
Захожу в квартиру. Ставлю промокшие ботинки на одинокий коврик. Снимаю куртку. Мою руки. Захожу в единственную комнату, почти полностью занятую слишком для меня большой кроватью.
Сажусь за рабочий стол – он стоит прямо перед окном, поэтому, когда я работаю, вижу перед собой далекие высотки, пронзающие низкие серые облака.
Мне ничего не надо делать, напоминаю себе. Ни звонить, ни писать, ни отслеживать таск-трекинг. Все. Я безработная.
Привыкаю к внезапной свободе. На вкус она как холодный чай, который был так нужен вечером и про который забыли в бытовой суете. Вылить жалко, пить противно. Залипаю в интернете, бессмысленно щелкаю вкладками. Мне никто никогда не пишет – кроме ботов, разумеется. Всех, кто мог мне писать, я исключила из своей жизни много лет назад.
Иду на кухню. Ставлю сковородку на плиту. Готовлю холостяцкий ужин – или какой там эпитет, если еду варганит добровольно одинокая девушка? Мне не для чего стараться, уж точно не для самой себя.
Пока ем, листаю такой внезапно опустевший мессенджер – без Светлова и его бесконечных партнеров мир кажется необычайно тихим.
А вот в домовом чате кипит дискуссия. Из любопытства открываю его и ожидаю срача на тему плохой работы управляющей компании или того, что обитатель квартиры на пятом этаже, артист музыкального театра и рок-музыкант, раз в неделю проводит стримы и поет.
Сам артист возражал, что, мол, делает он это в разрешенное законом время. А вот мордобой над его квартирой происходит двадцать четыре на семь. На что человеку искусства ответили, мол, мордобой в доме это мордобой, а для пения есть специально отведенные места. После чего артист вышел из чата – и специально сделал громкость побольше.
Но сейчас в чате речь не о том.
Кто-то ругается, кто-то предлагает помощь. Спамят открытками с молитвами и эмодзи в виде сложенных рук. Кажется, сейчас активно в чате сидит весь дом.
Пропала десятиклассница с пятого этажа, Вера Копылова.
Не пришла на дополнительные занятия, а телефон не отвечает. Смарт-часы (господи, бедный почти взрослый ребенок, в таком возрасте, да на цифровом поводке) и вовсе забыла в раздевалке, там они грустно и лежали, ожидая хозяйку.
Одноклассники? Друзья? Так их у Веры и нет. Наверное, с кем-то общалась по интернету. Ах, родители еще и паролей не знают? Да посадить их за намеренное подвергание несовершеннолетнего опасности! Сейчас же время неспокойное такое, наговорить подростку могут все, что угодно – а потом доказывай «дяде или тете майору», что дитятко подожгло кинотеатр по глупости, а не из желания совершить тяжкое уголовное преступление. И что деньги мошенникам и уехали не Внезапно думаю, что быть ребенком, рожденным после две тысячи десятого года, – наказание за грехи в прошлой жизни. Предал родину за двадцать девять серебренников? Живи теперь на электронном поводке без права на приватность в тридцатиметровой студии, за которую твоя семья никогда не выплатит ипотеку. Так что и наследства в виде бабушкиных квартир да дедушкиных дач у тебя тоже никогда не будет.
Мою сковороду. Потом завариваю еще чаю – я вечно мариную его по паре дней в железном чайничке, отчего у варева вкус смерти и земли. Знаю, что вредно. И что вы мне сделаете?
Выскакивает новое сообщение – нашли смартфон Веры.
Где? А вот это правильный вопрос.
Станция Ярово. Семьдесят километров от того места, где возвышается наша высотка-человейник. Точка на карте на границе Истринского и Волоколамского районов.
Из всех мест, в которых можно было пропасть, Вера отправилась именно туда, где родилась я.
Гуглю фотографии – лишенная крыши платформа, лес по обе стороны железнодорожного полотна. Раньше там была деревня, но она почти полностью исчезла, так что и платформа существовала только как памятник прошедшим годам. И не останавливался там почти никто.
А куда Вера подевалась дальше? Одно дело, сбежать из дома и сховаться у друзей в Химках. Или провести ночь в теплом подъезде, следуя очередному челленджу, существующему ради того, чтобы отфильтровать гены идиотизма, когда носитель еще не обзавелся потомством.
Вижу номер координатора.Но оказаться ноябрьским вечером посреди нигде, на холодной платформе, и отправиться прямиком в лес? Зачем?
Выхожу на балкон, смотрю вниз – там стоит толпа соседей и что-то громко обсуждает.
Не мое дело. Не моя проблема. Я даже толком не знаю этого ребенка. Да найдется. Да вернется. Ее сейчас ищут специально обученные люди.
Вообще, знаете ли, правила трех суток не существует, но действует. Нельзя же подрываться по каждому поводу.
Потом думаю о девушке, что в далеком девяностом села в машину к незнакомцу и исчезла, считай, навсегда. Видел ли мою маму кто-то? Мог ли рассказать тогда еще милиции? Если бы кто-то ее увидел, нашел, заметил – не было бы ничего: ни кошмара, ни меня.
Может, дело в названии места, но мои пальцы работают быстрее, чем я успеваю сообразить.
Я пишу, что готова поехать.
Прямо сейчас.
Пальцы болят от монотонной работы. Маленькие колышки не поддаются лезвию, то соскакивают, то ломаются. Весь стол и пол вокруг завалены осиновыми щепками, будто на уроке труда.
Дальше самое неприятное – мало вырезать колья, надо нанести на них руны. Нет, не обычные, как в магазинах эзотерики и на магических ярмарках. Более древние, более опасные.
Когда-то давно мир расчертили на две части, проложив невидимую борозду. По правую руку – мир людей, по левую – духи и чудовища. Порой граница истончается, и тогда туда-сюда начинают ходить незваные гости.
Я наношу руны выжигателем – обычным паяльником с нужной насадкой. Раскаленный металлический наконечник касается дерева, и появляется черная полоса, от которой идет тонкая струйка нарождающегося дыма.
Ненавижу запах горящей древесины. В сполохах огня мне вечно чудятся знакомые лица.
Узор на колышке выходит криво, отчего символ выглядит еще более неприятно, чем должен. В завитках и острых углах мне видится потаенное знание, к которому я не хочу прикасаться.
Беру следующее колышко. Рисую второй символ – сегодня я выжигаю заклинание по слогу на каждый оберег. Сам себе я напоминаю мастера, который способен сделать ключ от всех дверей, но не откроет ни одну из них.