Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 6)

Больше всего на свете она хочет закрыть дверь перед носом гостя, но вместо этого проглатывает комок в горле и почти обычным голосом говорит:

– Дядя Павлик?

Глава 3. Черная овца

– Привет, племяшка. Рада меня видеть? – Павел Распадский, сорока с чем-то лет от роду, заходит в дом, закрывает за собой дверь и, опершись о вешалку, стаскивает носком одного кроссовка пятку другого. Разувшись, оглядывает прихожую и вытирает пальцем красный от простуды нос.

– Привет, – откликается Евдокия, держась от него на расстоянии куда большем, чем обычно бывает между кровными родственниками при встрече после долгой разлуки.

– Не ответила, – Павлик вкрадчиво заглядывает Еве в глаза и проходит мимо нее в сторону ванной. Ева слышит, как он моет руки и сморкается. Когда звук воды затихает, Евдокия негромко отвечает:

– Не очень.

Если не ответить, он не отстанет.

– А чего так? – Дядя появляется в коридоре, и Ева, не желая отдавать ему право распоряжаться пространством дома, указывает на кухню. Павлик заходит туда первым и усаживается на стул, закидывает ногу на ногу. Ева чувствует, как от его желтоватых носков исходит кислый запах пота. Невыносимо. Она делает несколько шагов в сторону, продолжая вглядываться в дядькино лицо. Постарел, гад. – Следовало бы. Нам вообще следует держаться друг дружки.

– Почему? – лучше спрашивать прямо. Если не отвечать или просто соглашаться, дядя заведет тебя болтовней в такие дебри, что потом не выберешься.

– А что, у тебя кроме меня еще родственники остались? – Он тычет пальцем в сторону продуктов, разложенных на столешнице. – Ты готовь-готовь. Я голодный, поем как раз.

Ева из-за плеча смотрит на муку и сулугуни, потом снова поворачивается к дяде.

– Зачем приехал?

– Повидаться, Дуська, повидаться. Давно тут не был.

Врет. Евдокия это знает. А он знает, что она знает, поэтому даже не старается сделать ложь чуть более правдоподобной.

– Ты пять лет не приезжал. С тех пор, как тети не стало, – Ева ощущает сердцебиение в районе глотки. Пульс, наверное, выше ста. Как будто она впустила в дом шакала, и тот теперь ходит вокруг нее кругами.

– Да, Катюшку жалко, конечно. Рано померла, – Павлик разминает спину и хрустит костяшками пальцев. Его глаза бегают по кухне в поисках то ли чего-то съестного, то ли того, что можно стащить и продать. – Ну, не сказать, чтоб я скучал.

– Не надо, – сквозь зубы одергивает его Евдокия. Она уже отгоревала смерть тети, но Павлик умел влезать в старые раны ржавым гвоздем и раздирать их по новой. Да и просто мерзко было слышать эти гадкие слова, лениво брошенные в адрес ушедшего человека.

Павел быстро зыркает на Еву.

– Ой, да ладно тебе. Уже столько лет прошло. Живым надо жить, а не горевать по мертвым.

– Зачем ты приехал? – Евдокия стоит, привалившись к кухонному гарнитуру, ее руки скрещены, а ноги окаменели. Она ненавидит всю эту ситуацию и свою бесхребетность: на кой черт она открыла ему дверь?

– Дело у меня к тебе есть. На миллион. – Сказав это, дядя медленно наклоняется вперед и ставит локти на колени. Он смотрит на племянницу снизу вверх, но Ева даже в этом положении чувствует себя слабее. Ее волосы на затылке встают дыбом.

– Расчехляй закрома, Дуська, – говорит Павлик тихо, и в голосе его звякает угроза. – Выгребай приданое.

– Я не понимаю, – отвечает Евдокия и хмурится.

– Ой, ну не юли. С детства врать не умеешь. Я знаю, что отец оставил вам с Катюшей много добра. Пришло время делиться. Ты же у меня девочка не жадная, правда?

У Евы из живота поднимается волна жара, начинают полыхать уши, она еле держит себя в руках, чтобы не заорать.

– Пришло время делиться? – кое-как совладав с голосом, повторяет она за Павликом.

– Ну да, я так и сказал. Не тебе ж одной сидеть на золотых яйцах. Не бабье это дело, – дядя хмыкает, довольный своей идиотской шуткой. Ева набирает в легкие побольше воздуха и выдает:

– После смерти дедушки ты вынес все, что можно. И машинку швейную, и саблю, и дедовы облигации. Что тебе еще нужно?

В кухню, заинтересованный хозяйкиной пылкой речью заходит Усик и мирно растягивается вдоль холодильника. Дядя не обращает на него внимания, вытирает сопливый нос и обмазывает руку о бриджи.

– Этот старый чурбан наверняка оставил что-то еще, – тихо-тихо говорит он, и внутри Евы тоже становится тихо-тихо. «Старый чурбан». Эта сволочь с вонючими носками позволяет себе говорить такое про родного отца.

Евдокия отталкивается от столешницы и делает короткий шаг в сторону дяди. Он садится прямо.

– Вон.

– Что?

– Уходи отсюда. Ты не смеешь оскорблять деда. Тем более в моем доме.

Весь кирпич стен, вся крыша, мебель, занавески, диван в гостиной и тетина пустующая спальня – все это Ева вдруг ощущает вокруг себя до невозможности своим. Крепостью, на которую посягнули варвары и которую нужно защитить. Ее мелко колотит, но она стоит перед дядей настолько же прямо, насколько – ей хочется верить – когда-то стоял Константин Распадский перед зачитывающими ему приговор большевиками.

– Ой, гля, – тянет дядя и поднимается со стула, – какие мы нежные и гордые. Ну прям закачаешься.

– Уходи, дядь Паш, и больше не возвращайся, – Ева говорит спокойнее, хотя внутренне готовится, что сейчас по ее лицу прилетит костлявым дядькиным кулаком. Но он лишь стоит и молча смотрит на нее какое-то время, потом достает из кармана сигарету и закуривает.

– Ну нет уж. Приду, так и знай, – отвечает он, выдыхая дым чуть в сторону от племянницы. – И будет очень здорово, если ты сразу поделишься тем, что прячешь. Ты ведь у нас Ду-ся. А не ду-ра.

– Я ведь сказала…

– Ну все, все, – отмахивается Павлик и двигается в сторону дверей, – не верещи. Подкинь два косарика на бензин.

– С какой стати? – спрашивает Ева, намереваясь не дать ему ни копейки.

– Подкинь, – советует дядя, – или я кота твоего отпинаю, не соберешь потом.

Его ноги стоят аккурат возле Усика. У Евдокии по позвоночнику проходит ток. Он пнет. Он точно пнет, такое уже бывало раньше с их старой собакой. Это не пустая угроза.

Дать ему денег – значит проявить слабость и поддаться. Не дать – значит покалечить любимое животное.

Ева берет со стола телефон и переводит Павлику две тысячи рублей. Его старый айфон звякает в кармане смс-кой.

– Ну вот и молодец, – он сует ноги в кроссовки. – До встречи, Дуська. Через пару дней заеду.

Она ничего не отвечает.

Ей хочется захлопнуть за ним дверь, но вместо этого она сует ноги в тапки и выходит следом во двор, идет до калитки и стоит за ней со скрещенными руками до тех пор, пока вишневая Дэу не скрывается за пицундскими соснами.

В душе – раздрай и одновременно чувство пустоты. Очень страшной пустоты, так похожей на ту, что поглотила Еву пять лет назад. Она наступает со спины, касается пяток и затылка и норовит завладеть разумом. Ева не пускает ее.

Пытаясь отвлечь себя любыми доступными мыслями, она заходит в пустой дом и накрепко закрывает дверь.

•••

Дядя Павлик.

Хрестоматийная черная овца семьи Распадских. Непонятно, в кого такой уродившийся.

Среди трех детей он был младшим. Мать родила его и меньше чем через год ушла из семьи. И сейчас-то невиданное дело, а уж в восьмидесятые… В няньки ему достались две старшие сестры: Евдокиины мама и тетя. Дедушка, Александр Распадский, много работал, чтобы в одиночку прокормить детей и поставить их на ноги, был суров, немногословен. Но, по словам тети Кати, со всеми держал себя одинаково: иногда баловал гостинцами, в выходные возил то к морю, то в горы, то на охоту. Дочери не жаловались, сын поначалу тоже.

Он рос смышленым, неугомонным мальчиком. В конце девяностых поступил в университет в Петербурге, но уже через полгода его оттуда выперли за неуспеваемость. И все. Началась кутерьма, свидетельницей которой частично была уже и сама Ева.

Павлик много курил, но никогда не пил, был барыгой, водил шашни с одной из Сочинских ОПГ. У него в икре был след от огнестрела, а плечо порезано в драке. Он рано женился и быстро развелся. С дочерью от того брака никогда не поддерживал отношений и вообще о ней не вспоминал. Жил по всему Краснодарскому краю, таксовал, торговал ширпотребом из Китая, в итоге осел где-то в станице то ли под Армавиром, то ли под Крымском и там зарабатывал на жизнь редкими, не всегда честными делишками. Концы с концами сводил тяжко, снимал комнату в общаге.

Ева родилась в тот год, когда они поссорились с отцом, так что под одной крышей они с Павликом никогда не жили. Он появлялся раз в пару лет, тряс деньги то с деда, то с тети Кати, а потом исчезал на неопределенный срок.

После того, как умерла сестра, к племяннице он ни разу не заезжал, и Ева была этому несказанно рада. Она надеялась, что ей никогда больше не придется пересечься с ним, потому что с детства его боялась. Однако чувствовала, что их дороги не разошлись навсегда и что однажды – разумеется – он вспомнит о ней. И явится. И потребует то, о существовании чего мог лишь догадываться и что она ему отдавать никогда и ни при каких обстоятельствах не собиралась.

В тот вечер Ева домесила тесто на хачапури, поставила его на пятнадцать минут в духовку, а сама села, облокотилась об стол и долго смотрела на скатерть, подперев лоб ладошками.

Что делать?

Звонить в полицию? Абсолютно бестолковая затея. Что она скажет? «Дядя требует от меня семейных сокровищ, помогите. А иначе он пнет моего кота». Нету тела – нету дела.