Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 5)
«Что такое? – думала Ева. – Что за приподнятое настроение?»
Она мало общалась с противоположным полом. Из таковых у нее были только дядя Гриня да Рома, тренер по танцам. Так что внезапно выруливший с Пограничной улицы Давид на вычурном Порше был для Евдокии в диковинку. Она повторно проиграла в голове их диалог и мысленно заключила: «Он еще даст о себе знать».
Ева никогда не ошибалась в таких вещах: она всегда наверняка предсказывала, какой из Яшиных кавалеров всерьез ею увлечен. Всегда видела, какой парень в клубе подойдет к ней самой познакомиться. И наконец, семь лет назад она безошибочно определила, что щегол, с которым они столкнулись в московском баре, точно ей позвонит.
Щегла звали Глеб, и Евдокия имела неосторожность влюбиться в него так, как не влюблялась ни в кого раньше.
В тот раз он действительно ей позвонил и позвал на свидание, следом за которым начались два года эмоциональных, неустойчивых, страстных и разрушительных отношений.
Глеб то появлялся, то исчезал. Дарил дорогие подарки и разрывал общение на несколько недель. Стоял под окнами дома и вымаливал прощение, а через месяц пропадал на несколько дней. Когда они с Евой были рядом, то либо не могли оторваться друг от друга, либо ругались до истерик. Их секс был бурным, но после ее каждый раз накрывало иррациональное опустошение. Наверное, потому что невыносимо было смотреть, как любимый мужчина одевается, чмокает в лоб и сбегает на неопределенный срок.
Евдокия чувствовала, что у нее едет крыша: с подругами – с Яшей – она была обычной собой. Рассудительной и собранной. Но как только рядом появлялся Глеб, она не могла взять себя в руки. Засыпала в обнимку с телефоном, ждала звонков, плакала. И когда кто-то спрашивал ее, встречается ли она с кем-то, Ева не знала, как ответить, чтобы не обмануть. То ли собеседника, то ли себя.
И однажды она так от этого устала, что пошла в церковь. Перед иконостасом эти губительные отношения наконец-то показались ей такими ничтожными, что, выйдя из храма, Ева тут же написала: «Давай расстанемся».
Он приехал через полчаса. Обнимал, целовал – невозможно было отделаться от этого телесного контакта. Ева стояла, замершая, и принимала извинительные ласки. И прощала его. В очередной раз прощала.
А спустя неделю дядя Гриня позвонил ей и сообщил, что тетя Катя умерла.
Глеб ездил на похороны вместе с ней. Взял на себя все заботы, пока Ева пребывала в ступоре. В тот момент он держался молодцом. Вел себя как самый обычный хороший парень – хороший
После похорон они встречались еще около года. Их отношения стали ровнее, спокойнее. Глеб предложил съехаться, и они вместе сняли квартиру, которую оплачивали пополам. Словом, все шло гладко, и Евдокия даже начала думать о создании семьи, хотя ранний брак никогда не входил в ее планы. Однако судьбой был уготовлен неожиданный сюжетный поворот.
В день, когда прошла защита дипломов, Глеб забрал их с Яшей из университета. Ева запрыгнула в машину, радостно его поцеловала и принялась рассказывать о своем выступлении. Как вдруг Яша, сидевшая на заднем сидении, тронула ее за плечо и, как ни в чем ни бывало, протянула помаду.
– Тут валялась на полу. Твоя же?
Евдокия невнимательно взяла помаду в руки и еще несколько секунд на автомате продолжала свой рассказ, который скоро сошел на нет.
Помада была нее ее.
Глеб изменял ей уже несколько месяцев, да не с одной девушкой, а с разными. Он сообщил Еве об этом с таким сожалением, что той стало невмоготу продолжать разговор, происходивший на кухне в съемной квартире. Она с абсолютно сухими глазами несколько минут тупо смотрела в окно. Потом вынула из кармана телефон и что-то загуглила. Глеб виновато наблюдал за ее движениями и ничего, совершенно ничего, черт его побери, не говорил.
Спустя пару секунд Евдокия повернула к нему экран смартфона. Там была открыта страница первой попавшейся частной клиники: «Полное обследование на ЗППП. 10.800 рублей. Положить в корзину».
– Прямо сейчас переведи мне эту сумму.
– Хорошо.
Она дождалась, пока ее телефон пиликнет смской от банка.
– Теперь уходи. Мне нужна неделя, чтобы собрать вещи и уехать домой. Ключи положу в почтовый ящик.
И самым страшным во всей этой ситуации было то, что Глеб ничего не попытался исправить или объяснить. Только кивнул, засунул в рюкзак пару футболок, зубную щетку и ушел. Больше Ева его никогда не видела.
Она вернулась в Геленджик, как и планировала, к концу недели. Два ее двадцатикилограммовых чемодана они с Яшей тащили до Внуково вдвоем, а потом долго обнимались у зоны предполетного досмотра. Они прощались на год: Яша скоро улетала в Ирландию, чтобы на волонтерских началах за миску супа и доброе слово работать там в доме престарелых. Должна была вернуться к следующему сентябрю, если больше никакая авантюра не ударит ей в голову.
Потом был короткий перелет до Геленджика вместе с сотней отдыхающих, получение багажа в ангаре на улице и толпа таксистов.
Когда Ева подъехала к своему – и отныне ничьему больше – дому, ей сделалось дурно. У нее впервые в жизни случилась паническая атака, которую она пережила, свернувшись калачиком на заднем сидении такси, пока водитель растерянно обмахивал ее журналом с кроссвордами.
Калитка скрипела. Дорожка из принесенных с пляжа камней поросла травой: катить по ней чемоданы было сущей мукой. Ключ мягко обернулся в замке четыре раза и открыл для Евдокии совершенно пустой дом. Огнестрелом в висок пронеслись в голове тысячи воспоминаний.
Они с тетей Катей обе облопались испорченных шпрот и поочередно бегают к унитазу.
От газовой плиты загорелась прихватка, и тетя с охами лупасит огонь полотенцем.
Евдокия с температурой лежит у себя в кровати, а тетя гладит ее по плечу и переворачивает влажную тряпочку на голове.
Двадцать лет жизни – как щелчок пальцев.
Ева кладет ключи на этажерку в прихожей и поднимает глаза на свое отражение в большом и пыльном зеркале.
Одна.
Совершенно, абсолютно, безоговорочно. Одна.
Без родителей. Без дедушки. Без тети.
Ей некому звонить, если грустно. Не к кому прибежать, если страшно. У нее нет никого рядом, на кого можно положиться. И если сегодня ночью у нее остановится сердце, то ее никто не хватится. Никто.
Ева достает с верхней полки кухонного гарнитура закупоренную бутылку армянского коньяка и надирается так, что сначала блюет в раковину, а потом вырубается лицом в диван, до которого и не помнит, как дошла. «Может, сдохну», – подсказывает сознание, и от этой мысли становится спокойно.
Но наступает утро, и Ева просыпается с распухшей от похмелья головой. Живая и невредимая. С жестким намерением наладить жизнь, несмотря ни на что.
– Подымайся, Распадская, – хрипит она сама себе, отрывая голову от подушки, – подымайся и вперед батрачить. Вспомни прабабку. Не для того она род от расстрела спасала, чтобы ты сейчас валялась здесь, как какая-то пьянь.
Этим же днем она едет в город покупать шторы, а вечером регистрируется на бирже фриланса. Перед сном варит себе овсяную кашу со сливами, потом немного ревет белугой и засыпает в своей старой спальне с открытыми окнами. Никого не благодарит. Никому не желает спокойной ночи.
•••
Тумбочка куплена, монитор тоже. Ева довольна этой вылазкой в Новороссийск.
В торговом центре на въезде в город она успела еще и прикупиться кое-какой одеждой. Платье-туника с экстра-вырезом, джинсовая жилетка и черный в серебре кулон лежат в бумажных пакетах на пассажирском сидении и радуют Еву одним лишь своим присутствием. Она едет домой, подпевая AFI, и остро чувствует, что приближается что-то хорошее.
Мысли о Давиде зачем-то возникают в голове то в примерочной, то перед прилавком с мониторами, то на парковке. Евдокия решительно прогоняет их, потому что еще со времен Глеба знает: нельзя волочиться за мужчиной.
Она заезжает на заправку, потом на рынок за овощами: на вечер у нее запланирован салат с баклажанами и вкуснейшими помидорами, а еще хачапури по-имеретински. И то и другое Ева готовила уже десятки раз, поэтому промашки быть не может.
Остаток дня она проводит, подбирая новые прикиды с купленными вещами, устанавливая монитор и пересматривая второй сезон «Игры Престолов». Когда Дени произносит «Дракарис» и сжигает к чертовой матери господ, у Евы по телу пробегают мурашки. «Ну до чего роскошная женщина», – думает она. Хотя насилие ни в коей мере не поощряет.
«Кстати, надо будет почистить ружье, – вспоминает Ева. – Займусь этим завтра».
В районе семи вечера она стандартно отправляется на кухню, чтобы заняться готовкой. Для замешивания теста на хачапури надевает фартук и собирает волосы в гульку. Усик, конечно, демонстративно ошивается где-то поблизости, рассчитывая – небезосновательно – на пару кусочков сулугуни.
Ева протягивает ему один и вдруг слышит, что к дому подъезжает машина. По стене кухни пробегает отблеск фар, сердце чуть ощутимее ударяется о ребра. Евдокия откладывает терку, ополаскивает руки и идет в коридор. Она ждет несколько секунд, прежде чем отпереть входную дверь. Выглядывает во двор и не может за светом фар рассмотреть машину. Когда те гаснут, а глаза Евы привыкают к темноте, между ее бровей появляется морщинка.
Это никакой не Порше. Рядом с Киа стоит вишневая Део Нексиа. А из нее выходит вовсе не утренний незнакомец, а худощавый мужчина в бриджах и расстегнутой клетчатой рубашке. С лица Евдокии вмиг слетает улыбка, сердце начинает колотиться, как кастаньеты во фламенко.