Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 4)

Поразмышлять об этом она не успела, потому что ее окликнули с другой стороны дома.

У соседней калитки, спрятавшись за грецким орехом, снова сидел дядя Гриня. На этот раз не миролюбивый, а возбужденный.

– Дунечка, подойди, пожалуйста! Будь добра.

Ева захлопнула багажник и приблизилась к соседу. Григорий Михайлович почему-то тут же подскочил и вместо приветствия торопливо сказал:

– Погляди, пожалуйста, за товаром. Мне… словом, надо отлучиться. Зря я утром слив налопался.

И, не выслушав ответа, он семенящим шагом юркнул за забор. Ева усмехнулась, а потом, повнимательнее глянув на ценники, уселась на дядь Гринин стул, укрытый салфеткой, которую связала тетя Марина.

Сегодня было ветрено. По небу бежали рваные, чуть сероватые облака. Ева прикрыла глаза, подняла солнцезащитные очки на волосы и подставила лицо рассеянному солнечному свету. Ветер мягко трогал щеки, щекотал выбившимися из прически волосками шею.

Быстрый вдох. Медленный, сосредоточенный выдох. Снова быстрый вдох – снова долгий выдох. Недавно Ева начала пытаться делать медитации, и настройка дыхания нравилась ей больше всего. Помогала выключить ненужные мысли. Сейчас это было кстати, потому что ей предстояло ехать до другого города по серпантину, а для Евдокии это все еще было чем-то из ряда вон. Она неплохо водила, но все равно пока считала себя чайником.

Быстрый вдох. Медленный, сосредоточенный выдох.

С дороги на щебенчатую подъездную дорожку въехал автомобиль.

«Вот черт», – подумала Ева. Это точно к дяде Грине и точно за вином. Ну вот кому понадобилось вино в девять часов утра? Могли бы подождать хотя бы пять минут.

Она открыла глаза и, чуть ослепленная солнцем, увидела паркующийся в пяти метрах от нее 911-й Порше цвета мокрого асфальта.

«Наверняка, завернул не туда. Сейчас развернется и поедет до своего Геленджик Гольф Резёрт, или как там его», – понадеялась Ева. Потому что такого рода автомобиль выглядел весьма комично в ее простеньком жилсекторе. Да еще и рядом с жестяной табличкой «Вино от дяди Грини».

Водительская дверца открылась, и из машины вышел молодой мужчина. У него была короткая, похожая на армейскую стрижка и очки-авиаторы, которые он как раз снимал, чтобы навесить на ворот белой просторной футболки.

– Что у вас за вино?

Ева сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Дядя Гриня и раньше просил ее присмотреть за товаром, но еще ни разу ей не приходилось по-настоящему общаться с покупателями. Да еще и, прости господи, на 911-м Порше.

– Обычное, домашнее, – Евдокия указала рукой на крошечные пластиковые стаканчики. – Можете попробовать.

Боже, что значит «можете попробовать»? Он же за рулем.

– Из своего винограда? Какого года? – Парень не смотрел на нее, лишь изучал скромный ассортимент, представленный на столике. Ева же вглядывалась в его загорелое, покрытое легкой щетиной лицо и задавалась вопросом: зачем этому человеку может быть нужно ничем не примечательное домашнее вино. Абсолютно очевидно, что он может позволить себе любой алкоголь – хоть Хэннеси Парадиз двадцатилетней выдержки в количестве 10 штук на свадебный стол.

– Виноград свой. Вон, у дома растет, – Ева указала большим пальцем себе за спину. – А год, увы, не подскажу.

– Как же вы торгуете, если год не знаете? – Покупатель впервые глянул Евдокии в лицо. Глаза у него были светло-карие, серьезные. Ева еле удержалась, чтобы чисто женским, взволнованно-кокетливым движением не заправить волосы за ухо.

– Вино не мое, а соседа. Он сейчас подойдет, если подождете.

– Сказала бы сразу, что товар не твой, – парень глянул на часы так, как будто у него были важные дела утром субботы. Заправлять волосы за ухо резко расхотелось. Ева нахмурилась и выдала быстрее, чем успела себя одернуть:

– С какой это стати мы на «ты»?

И голос ее прозвучал как у великовозрастной примы Большого театра, только что отодвинувшей от губ мундштук. Парень поднял на нее глаза и озвучил самый нелепый, но для него как будто логичный ответ:

– Мы же ровесники.

– Во-первых, мне тридцать восемь, и я явно старше вас, – заявила Ева. Опять же быстрее, чем подумала. – А во-вторых, мы друг друга не знаем. И это просто неуважительно.

В целом Евдокия была морально готова к тому, что сейчас покупатель фыркнет, развернется и уйдет. У нее в МГУ была парочка одногруппниц из той же весовой категории: они ездили на пары на Мерседесах, подкрашивали губы блеском Том Форд, вынутым из сумочки Шанель, и не считались ни с чьим мнением. Но покупатель глаза не закатил и блеск не вынул. Лишь с чувством собственного достоинства ответил:

– Прошу прощения. Был неправ.

Ева немножко удивилась, но виду не подала. Кивнула парню, и между ними возникла неловкая пауза: тот и не уходил, и ничего больше не делал. Просто стоял рядом, засунув одну руку в карман серых джинсовых шорт. И смотрел на Евдокию. Евдокия смотрела на табличку «Вино от дяди Грини».

– Я Давид.

Бах. Будто кто-то сломал четвертую стену. Незнакомец совершенно внезапно обрел имя, а вместе с ним и какое-то неясное намерение. Иначе зачем вообще это имя нужно было озвучивать? Ева ведь не спрашивала.

«Подкатить, что ли, хочет?» – мимолетно подумала она. И ответила:

– Евдокия, – и добавила: – Но тыкать вам это право не дает.

– А что, в Евдокий обычно тыкают?

– Нет. Это я к тем своим словам, что мы не знакомы и тыкать нельзя. А вот теперь вы знаете мое имя, и как будто бы… – как ужасно пояснять смысл своих слов незнакомому человеку. Ева сделала неопределенное движение рукой в воздухе и безнадежно добавила: – Как будто бы уже пили со мной на брудершафт. Но вы не пили. В общем, вы и так прекрасно поняли.

Парень улыбнулся – снисходительно, как улыбаются детским шалостям.

– Евдокия. Необычное имя.

Ева слышала это так часто, что ее лицо непроизвольно приняло стоическое выражение. Давид – серьезно, теперь мы будем звать его по имени? – заметил это и спросил:

– Что такое?

– Нет, ничего.

– Часто это слышите?

– Не то слово.

– Вы, наверное, из тех девушек, с которыми сложно завести знакомство? – Давид смотрел Еве в глаза и выглядел так, как будто прекрасно знал, и что в меру привлекателен, и что язык у него достаточно подвешен, чтобы заболтать любую.

– Вам грех жаловаться. Вы узнали мое имя спустя две минуты разговора.

Тут Ева услышала, как хлопнула шумная железная дверь соседского дома. Дядя Гриня возвращался на свой пост.

– Вы здесь живете? – спросил навязчивый покупатель, кивнув на дом Евдокии.

– Нет, через две улицы, – не поведя бровью ответила та.

– Я тоже.

– Не может быть.

– С чего это?

– Я могу назвать имена всех соседей, живущих в радиусе километра отсюда. И все их машины. Вот этот автомобиль, – Ева махнула рукой в сторону Порше, – я вижу впервые. А значит, вы в нашем скромном поселке – пришелец. Дело раскрыто.

– Пришелец, – повторил Давид, всматриваясь в ее лицо с особым любопытством. – Как интересно вы выражаетесь.

Евдокия испытала странное чувство смущения и одновременно удовлетворения. С ней явно флиртовали.

– Не знаю, что на это ответить.

– Не отвечайте.

Из калитки чуть не вприпрыжку выбежал взбудораженный и радующийся новому покупателю дядя Гриня. Ева уступила ему место и оправила на бедрах льняной комбинезон.

Она кивнула Давиду на прощание и пошла к своей Киа.

Он окликнул ее буквально сразу:

– Вам правда тридцать восемь?

Евдокия оглянулась на него, посмотрела своим самым хитрым, смеющимся взглядом и ответила:

– Нет.

•••

Путь до Новороссийска с учетом пробок занял почти час: около памятника «Алеше» не поделили дорогу две легковушки, и возникла небольшая пробка, которая была Евдокии на руку. Она опасалась серпантина, но если ехать по нему со скоростью десять километров в час, то никаких проблем.

По радио играл «Казак ФМ» – иногда приятно было послушать народные казачьи песни. Особенно в тот момент, когда голова была забита чем-то другим и плохо воспринимала музыку.