Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 13)

– Собираюсь сесть в такси.

– Где именно?

– На Толстом мысу.

– Я сейчас на объездной. Готов подъехать и забрать тебя, если ты можешь подождать меня минут десять. Только скажи точный адрес.

Ева вышла из лифта и встала в холле. Мимоходом кивнула консьержке. Сквозь стеклянные парадные двери она видела шлагбаум и понимала, что такси еще не приехало. Ее дыхание участилось, она не знала, как поступить. Какая-то часть ее сознания – и часть весьма внушительная – просилась на эту встречу. Просилась отменить такси и дождаться Давида. Но вторая часть – не столь внушительная, но знающая себе цену – требовала ему немедленно отказать.

– Ева? – уточнил Давид, не дождавшийся ответа.

Она села на небольшой двухместный диванчик у дверей и взвесила то, что собиралась произнести: оценила, готова ли к последствиям своего решения.

– Давид, – наконец произнесла Евдокия и задумчиво прикусила нижнюю губу, посмотрела в пол. – Послушай.

– Слушаю.

– Почему ты написал мне только сегодня?

– Эм… – Давид явно не ожидал этого вопроса. – Я был очень занят. И вот сегодня утром наконец освободился и полез искать твои соцсети.

Какое ожидаемое объяснение.

– Понятно, – сама себе кивнула Ева. Ей было неловко говорить то, что она собиралась сказать, потому что их с Давидом уровень отношений не предполагал тех требований, которые она к нему выдвигала. Но не выдвигать не могла. Если он должен исчезнуть из ее жизни, то пускай сделает это прямо сейчас, пока еще не успел наследить.

– Я уже сталкивалась с парнями, у которых постоянно были какие-то дела. И я понимаю, что у меня нет никаких прав предъявлять тебе подобные претензии, но молчать не могу, – взвешивая каждое слово, сказала Ева.

– Ты ждала, что я позвоню раньше? – перебив, без обиняков спросил Давид. По Евиной груди от этих резких, ненужно откровенных слов прошлась волна стыдливого жара. Да как можно вот так прямо?.. Да как можно?! Она зажмурилась и сжала кулаки. Но когда заговорила, ее голос не дрогнул:

– Да. У тебя не было моего номера, но я знаю, что тебе не составило бы труда со мной связаться, – и Ева добавила: – Если бы ты по-настоящему этого хотел. Но ты не связался. Я ждала этого во вторник. Ждала в среду. В четверг перестала. Сегодня вообще о тебе не вспоминала, да поделом. Потому что мне не нравится это подвешенное состояние, когда мужчина обнимает меня так, как обнимал ты, и говорит, что хочет увидеться снова, а потом пропадает. Понимаю, что мои ожидания – мои проблемы. Но я не готова к дальнейшему общению, если есть хоть намек на то, что оно продолжит быть вот таким.

На линии стояла тишина. Евдокия слышала лишь, как в сером кожаном салоне включаются и выключаются поворотники.

– Понял, – в итоге сказал Давид. – Наверное, ты права. Я действительно мог найти свободную минуту, чтобы написать тебе раньше.

– Об этом я и говорю.

– Но я правда был занят: сразу после нашей встречи я получил сообщение от партнера и в девять утра поехал в Сочи, чтобы улететь в Москву. Это произошло слишком стремительно, мне нужно было решить кое-какие проблемы на работе.

– Я тебе верю, – просто согласила Ева.

– Но чтобы я приехал, все равно не хочешь?

– Не то чтобы не хочу. Но у меня тоже есть дела. И они не менее безотлагательные, чем твои. И сейчас я еду ими заниматься.

– Я тебя понял.

– Ладно.

– Я напишу завтра.

– Если видишь в этом смысл – хорошо.

– Вижу.

Черт возьми, почему снова так ненужно откровенно?

– Мне пора, – коротко произнесла Ева и, не дожидаясь ответа, сразу закончила звонок.

•••

Когда она села в такси, ее душа все еще была взволнована, но Евдокия цыкнула на это волнение и спешно прогнала мысли о Давиде. Ей нужно было подумать о чем-то другом, чтобы не возвращаться к вот этому его «Ты ждала, что я позвоню раньше?» Пресвятые угодники, какой кошмар. Да его оштрафовать за такую фразу нужно. Или десять суток дать.

Ева выдохнула и прислонилась затылком к потрепанному подголовнику потрепанного Фольцвагена Поло. В салоне приторно пахло ароматизированной елочкой, которая раздражающе болталась у лобового стекла. При одном взгляде на нее Еву начинало тошнить. Поэтому она смотрела не прямо, а вбок, на мелькавшие автомобили, светящиеся фонари, людей и сосны.

Таксист лихачил, без конца перестраиваясь из одного ряда в другой и под нос матеря других водителей. При иных обстоятельствах Евдокия попросила бы его ехать потише, сославшись на плохое самочувствие или что-то такое, но сейчас ей было все равно. Пускай хоть лоб в лоб с кем-нибудь столкнется – может, хоть поумнеет.

«Вряд ли бы ты стала годами страдать и хранить верность одному единственному мужчине, с которым вам тупо не суждено быть вместе», – вдруг прозвучали в голове слова Ярославы. И следом за ними перед мысленным взором предстал незнакомый, но столь дорогой сердцу образ.

Прабабушка Варвара.

Ее строгий профиль с единственного сохранившегося в семье портрета всплыл в Евиной памяти. Голубые – на снимке этого не было видно, но дедушка говорил, что так, – глаза с поволокой, тонкие брови, поджатые узкие губы. Бабушка даже в свои почти шестьдесят была красивой, но казалась суровой и холодной. Казалась не знающей любви.

Дедушка ее побаивался. Сам признавался. Говорил, однажды, лишь однажды она так его выпорола, что он еще неделю сидеть не мог. А причиной стали украденные в огороде у соседа два кочана капусты.

– Я тогда притащил их домой. Радостный, глаза горят. Гордо так положил на стол, а мать как увидела… – Дедушка театрально хватался за лоб при этом рассказе. – Говорит: откуда? Голос – убить им можно. Я говорю: от соседа. Она: украл? Я: позаимствовал. Говорит: неси ремень. Ох и наградила она меня тогда за те кочаны, Дунечка!

– А что потом? – спрашивала Ева.

– Выпорола, сказала, что ворам под этой крышей делать нечего. Откуда, мол, у тебя эти большевистские замашки? Отец узнал бы, да в братской могиле бы повернулся. И выставила меня за дверь вместе с капустой. Пришлось обратно к соседу идти, прощения просить. Как вспомню, до сих пор стыд берет!

– А зачем ты вообще эти кочаны воровал-то?

Дедушка менялся в лице, оживление сменялось печалью, и Ева жалела, что спросила об этом.

– Есть нам было нечего, Дуняш. Есть было нечего. Я таким худым, как тогда, даже через пятнадцать лет в войну не был. Ребра – как постирочная доска.

Варвара мало рассказывала сыну и дочери о себе и тем более об их отце. Оно и понятно: не выдержат, сболтнут лишнего – и здравствуй расстрел, ГУЛАГ. А если не то и не другое (что вряд ли), то им просто жизни не дадут.

Дети долгое время даже не знали ее девичей фамилии – Ефресеева. Не знали, где стояло их разорившееся родовое гнездо. Мать выдала им лишь небольшую порцию правды незадолго до войны. Неясно, что подтолкнуло ее наконец поделиться семейными тайнами.

Дедушка передал Евдокии все крупицы этих драгоценных данных.

В семье Варвары было шестеро дочерей, она одна из старших. Получила образование в Александровском институте. Говорила на немецком и французском. Когда дела ее медленно разоряющейся дворянской семьи стали совсем плохи, устроилась гувернанткой. Как позже оказалось, девочки, которых она обучала, были младшими сестрами молодого и ох какого красивого капитана. Второго сына четы Распадских – двадцативосьмилетнего Константина.

– Сказала, как увидела его – три ночи к ряду спать не могла, – заговорщицким тоном делился Евин дедушка. И Еве больше всего на свете хотелось, чтобы он рассказал об этом подробнее. Но у него самого не было больше никаких сведений – только эта единственная фраза, видимо, произнесенная Варварой больше полувека назад. Евдокия представляла, насколько сухо эти слова должны был прозвучать из уст ее прабабушки: вряд ли бы та дала себе волю расчувствоваться при детях.

Граф Распадский был недоволен выбором сына, но свое благословление на брак все-таки дал. Женились. Переехали в усадьбу в Гатчине. В перерывах между командировками родили первого сына – Пашу. Слабенького здоровьем, но очень смышленого и прехорошенького. А через четыре года в Сараево застрелили Франца Фердинанда – и понеслась. Варвара как раз была беременна вторым ребенком – дочерью Ириной.

Революцию супруги встретили порознь. Варя – в Гатчине, Константин – на полях сражений во Франции. Оттуда он слал ей письма, умоляя хотя бы на время уехать из России. Варвара никуда не поехала, проявив небывалую для своего хрупкого телосложения и молодого возраста непоколебимость. Ей было почти столько же, сколько Еве сейчас; на руках – двое детей и третий на подходе. Но единственное место, куда она согласилась отправиться, была Ялта.

В последний раз с мужем они встретились то ли в 1918, то ли в 1919, она и сама не помнила. Много месяцев спустя она узнала, что его расстреляли вместе с другими белыми офицерами. Узнала из газеты. И то – как узнала: догадалась. Имен тогда никто не называл.

– Как же ей тяжело было, деда! – горько вздыхала Ева, и у нее начинала трястись нижняя губа. Дедушка трепал ее за коленку.

– Тяжело. Но кому тогда было просто? Понимаешь, золотце, когда все живут мирно и счастливо, есть время, чтобы раскиснуть и пожаловаться на судьбу. А когда вокруг война, революция, страх и голод – там же уже не поплачешь. Надо всеми силами спасаться и… просто жить.