Анастасия Семихатских – На глиняных ногах (страница 14)

Денег быстро не стало. Светить драгоценностями было опасно. Что могла, Варвара продала, что-то спрятала, от чего-то избавилась. Все книги и почти все вещи, какие были, постепенно променяла на картошку и хлеб. Когда серьезно заболел старший сын (чем заболел, дедушка не помнил; сказал, что начал жутко кашлять), решила все-таки эвакуироваться в Польшу, но лазеек для этого уже не осталось.

Павел Константинович, в честь которого его брат позже назовет своего сына, умер в возрасте одиннадцати лет. Из трех детей он был единственным, кто был рожден в мирное время. Дедушка Евы даже под старость лет не забывал выпивать стопку водки в день его рождения и день смерти, хотя признавался, что давно не помнит Пашиного лица. А сыну однажды в сердцах сказал, что тот не заслужил носить его имя.

Когда Евдокия думала о двоюродном деде, ее грудь наполнялась такой печалью, что хотелось плакать. И чем старше она становилась, тем горше. Потому что медленно, в соответствии со своим растущим возрастом, она осознавала, в каком отчаянии была Варвара, когда у нее на руках угасал первенец. Первенец, у которого, несмотря на слабое здоровье, были шансы прожить долгую жизнь, если бы та не пришлась на беспощадное начало двадцатого века.

Винила ли Варвара себя за то, что не последовала совету мужа уехать из разваливающейся России? Ох, конечно, конечно, она винила, – думала Ева. Как в таком можно не раскаиваться?

– Почему она не увезла всех вас? – спрашивала Евдокия. – Побоялась?

– Я думаю, Дунечка, она очень сильно любила моего папу, – говорил дедушка. К моменту этих разговоров ему уже было девяносто. Он лежал на диванчике, накрыв колени вязаным пледом, и голос его звучал тихо, скрипуче, старо. Оттого слово «папа» звучало по-особенному мягко. Как будто бы неуместно, но с такой нежностью. В тот момент юная Ева впервые осознала, что жизнь ее дедушки не ограничивалась тем, что он был ее дедушкой. Где-то там, за горизонтом ее рождения, Александр Распадский был молодым мужчиной, юношей, мальчиком, младенцем. И, несомненно, горевал по отцу, которого не успел узнать.

– Любила и думала, что он к ней вернется?

– До самого конца. А когда его не стало, то уже было поздно.

– Но что ее родители?

– Понятия не имею.

– А родители дедушки Кости?

– Как будто бы уехали в первую волну эмиграции, а вот куда – тоже не знаю.

Еве тогда не было знакомо слово «эмиграция», но уточнять она не стала.

Прабабушка Варвара готова была ждать мужа до самого конца.

Уедь они тогда, может быть, и Паша был бы жив? Может быть, и такой нищеты не было бы? Может быть, и капусту воровать не прошлось?

Бабушка – Ева была в этом совершенно уверена – сумела бы прокормить семью где угодно, в любом закутке мира. Даже в уничтоженной Империи ей это удалось, даже в ненавистном Советском Союзе. Уж в Польше или Турции она бы точно справилась, но вот решила иначе.

Хватило бы Евдокии смелости для такого отчаянного поступка? Или она поступила бы гораздо благоразумнее, схватила бы в охапку детей и потащила бы их в безопасное место, подальше от надвигающегося красного террора, голода и нищеты?

Да, Варвара как следует воспитала оставшихся у нее сына и дочь. Да, превозмогая гордость, стала трактористкой и могла кое-как зарабатывать семье на пропитание. Да, обоих отучила, а сына даже смогла отправить в институт. Но какой ценой?

Помимо прочего – ценой мертвого молчания. Никому и никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о своих корнях. Закусить удила, забыть, как сладкий сон, испаряющийся поутру, – и никогда не вспоминать.

Своим детям Александр Распадский рассказал о дворянском прошлом семьи лишь 26 декабря 1991 года, когда в новостях сообщили, что Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию о прекращении существования Советского Союза.

Дождался.

Ему тогда было семьдесят четыре года. Тете Кате – чуть больше тридцати, Евиной маме – двадцать. Они восприняли рассказ спокойно. Тетя Катя говорила – поплакали в обнимку, съездили на могилу к бабушке Варе да и продолжили жить как раньше.

От Евдокии правду уже никто не скрывал. Она не знала даже, в какой момент ей рассказали о дворянском прошлом. Просто сообщили как факт: так и так. Сделать тебе с этим все равно ничего не получится. Но быть в курсе – обязана.

И вот Ева оставалась в курсе. Несла на себе этот крест и не осмеливалась кому-либо его показать. Точно так же, как это десятилетиями делали ее дедушка и его мать.

Из воспоминаний Евдокия плавно вынырнула в свою комфортную, теплую реальность, когда такси подвезло ее к дому. Такие внезапные флешбеки были для нее не редкостью, и она всякий раз потом с недоумением смотрела по сторонам, осознавая, в насколько сытом периоде истории ей довелось родиться. Она никогда не знала голода и безденежья. Ей ни от кого не нужно было бежать и прятаться. Не нужно было провожать мужа на Первую мировую и Гражданскую войну, а сына – на Великую Отечественную. По сравнению с жизнью Варвары Распадской ее жизнь была сказкой.

«Я бы хотела хоть раз поговорить с тобой, бабушка. Показать, как у меня все хорошо», – думала Ева, и мысли о былых временах вымещали в ней все недовольство работой и отношениями. Безответственные клиенты переставали злить, безответственные мужчины – выводить из себя. На душе устанавливался покой. Пережитая в прошлом депрессия, которая нет-нет, да давала о себе знать в настоящем, казалась сущим пустяком.

Евдокия зашла в дом, заперла дверь, вымылась, переоделась и, не включая света в гостиной и кухне, чтобы не выдать свое присутствие Давиду, который мог проехать мимо дома, сразу пошла в спальню. Она хотела немного почитать, но почти литр выпитого сидра быстро опрокинул ее в подушки и уложил спать.

В ту ночь ей не приснилось ни одного сна.

Глава 6. Танго

«Доброе утро».

Евдокия увидело это сообщение утром, как только открыла Телеграмм. Оно пришло с незнакомого номера, который мессенджер сразу предложил добавить в контакты. Ева никого в контакты добавлять не стала, как и открывать диалоговое окно.

На дворе стояла суббота – единственный выходной день на этой неделе. И у Евдокии на него были планы. Никакие хорошенькие мужчины со светло-карими глазами и в оверсайз-футболках не могли этих планов нарушить.

Она оперативно привела себя в порядок, закинулась несладкой хурмой и, прихватив спортивную сумку, залезла в машину.

Спустя полчаса, стоя в трикотажном красном платье у станка перед зеркалом, она с большим удовольствием разминала закостеневшую спину. Ох, знала бы тетя Катя, без устали водившая ее на тренировки, что однажды племянница не сможет ни на шпагат сесть, ни танцевать больше часа подряд: сил не хватало, а сердце заходилось от перегруза.

– Тебя давно не было.

Ева посмотрела в отражение зеркала и увидела вошедшего в зал Рому. Он был ее тренером и образцово-показательным ловеласом.

На нем были черные широкие брюки и белая майка, отдающая чем-то итальянским. Выглядел Рома соблазнительно и часто этим пользовался: не сосчитать, сколько своих учениц – особенно тех, что были постарше, – он уложил в постель.

– Работала, – улыбнулась Ева и, закинув ногу на станок, улеглась на нее грудью. Под коленками заныли связки.

– Выглядишь восхитительно, – Рома своим фирменным нарочито-бесстыдным взглядом окатил Еву с ног до головы. Она была к этому привычная, но все-таки на всякий случай проверила лиф платья: убедиться, что ничто ниоткуда не торчит.

– Ты всегда это говоришь.

– Ты всегда восхитительно выглядишь.

– Я знаю.

Конечно, Ева знала. Походы на танцы были сейчас такими редкими, что она готовилась к ним загодя: подбирала наряд, укладывала волосы и даже красилась чуть ярче обычного. Спортивное прошлое до сих пор давало о себе знать и не позволяло приходить на занятия абы в чем.

– Сегодня хочешь помедленнее или побыстрее?

– Ушатай меня так, чтобы в голове вообще ни одной лишней мысли не осталось.

– Оу, – протянул Рома и заговорщицки посмотрел на Евдокию, пока подключал телефон к портативной колонке. – Дорогая, это звучит очень двусмысленно.

– Нет, дорогой, – Ева улыбнулась и убрала ногу со станка, – я просто хочу хорошенько потанцевать.

– Ты ни разу меня не просила об этом в таком ключе. Мне кажется или… ой, у Евдокии Николаевны появился мужчина?

Тренер так насмешливо протянул последнее слово, что Ева не удержалась и показала ему фигу. Ответить ей было нечего: этому пройдохе только дай повод почесать языком. Но Роме и не нужно было никакое словесное подтверждение своих догадок.

– Точно говорю: мужчина! – радуясь воскликнул он. – И судя по тому, что ушатать тебя ты просишь меня, а не его, нам есть о чем поболтать?

– Рома, пожалуйста, – Ева подняла перед его лицом раскрытую ладонь. – Я пришла сюда, чтобы отвлечься, а не чтобы сплетничать.

– Все, понял-понял, – с лица тренера тут же сошли привычные улыбочки, и он сделал то, что делал перед каждым – неважно, индивидуальным или групповым, – занятием и чем вызывал волну ропота среди клиенток. Демонстративным движением расстегнул ремень и резко выдернул его из петлиц. Потом скрутил на кулаке и отшвырнул в угол. Выглядело все это как эпизод из женского романчика, где на обложке красуются мускулистый полуобнаженный мачо и пышногрудая бестия, слившиеся в страстных объятиях. Ева не удержалась и снова показала ему фигу.