Анастасия Савина – Сценарий №12 (страница 7)
Взгляд скользнул по зеркалу в прихожей. В его глубине, едва различимая в полумраке, стояла фигура. Та же осанка. Тот же тёмный силуэт. Но лицо…
Лицо было её.
Только глаза – зелёные. Яркие, чужие.
Лиза подняла руку. Отражение повторило движение. Но с задержкой. На долю секунды. Как будто кто‑то учился быть ею.
Она резко обернулась. За спиной – только стена. Никого.
Снова к зеркалу. Отражение исчезло.
«Это не галлюцинация», – прошептала она. – «Это… они».
Листок в руке дрогнул. Она перечитала последний пункт в списке наблюдений:
«23.11.23. 01:07. Объект внезапно заговорил на незнакомом языке (пред-положительно – латынь). Фразы повторялись трижды. После пробуждения – амнезия. Утверждает, что “видела свет”».
Латынь? Она не знала латыни. Никогда.
Но в памяти, как осколок сна, всплыло:
«Lux… in tenebris… lucet…»
Свет… во тьме… светит…
Она сжала виски. Голова раскалывалась.
«Он ушёл через окно. Значит, нужно проверить подоконник».
На цыпочках, стараясь не шуметь, она подошла к окну. Пальцы коснулись рамы. Холодная. Следов взлома нет. Но в углу, между створкой и откосом, блеснуло что‑то металлическое.
Микрочип. Такой же, как тот, что она нашла в розетке.
«Он оставил его. Специально. Чтобы я увидела».
За спиной снова скрипнули пружины.
Лиза резко развернулась. Дверь спальни оставалась запертой. Ключ – в её руке. Но из‑под двери пробивалась тонкая полоска света. Жёлтого. Как от настольной лампы.
«Я не включала лампу», – подумала она. – «Я точно её не включала».
Шаг. Ещё один.
Она прижалась ухом к двери. Тишина. Потом – шёпот. Её собственный голос, но с незнакомой интонацией:
«Они думают, что наблюдают. А мы – наблюдаем за ними. Сегодня – наш день. Сегодня мы покажем им, кто здесь хозяин».
Сердце ударило в рёбра. Она подняла руку, чтобы постучать. Или крикнуть. Или выломать дверь.
Но пальцы не слушались.
В зеркале на стене, в самом углу, мелькнул зелёный отблеск.
И тогда она поняла:
Ключ в её руке был не один.
Второй – тот, что лежал на полу у двери – теперь исчез.
А в замке, изнутри, кто‑то медленно поворачивал его обратно.
Глава 8. Чужое
Тишина после скрипа была другой. Не пустой, а гулкой, будто дом задержал дыхание и теперь ждал, чем она ответит.
Лиза прилипла спиной к двери спальни. Ладони вдавились в шершавую краску, ноги стали ватными. Она не дышала. Слушала. Внутри черепа стучало: раз‑два, раз‑два – ровно, методично, как будто кто‑то завёл метроном в её груд-ной клетке.
«Мой дом. Мой замок. Моя дверь».
Мысли бились о череп, как пойманные мухи. Логика, последний оплот, пыталась выстроить баррикаду.
Дверь заперта. Ключ у меня. Никто не мог войти.
Но скрип был. Материальный. Исходил изнутри.
Она медленно, словно разламывая сросшиеся позвонки, отлипла от дерева. Оглянулась. Коридор пуст. Свет от торшера в гостиной отбрасывал на паркет длинную, уродливо растянутую тень – её собственную. Тень не шевелилась.
В кулаке хрустела бумага – расписка, контракт, приговор. Слова всплывали перед глазами с отчётливостью выжженных клейм:
«Кризисный мониторинг… внешний контроль… риск для окружающих…»
И тут ярость накрыла с головой. Не страх – ярость. Горячая, слепая, спа-сительная. Они все сговорились. Мать с её вечными жалобами. Этот Артём с его усталыми глазами‑объективами. Они устроили ей тюрьму из диагнозов, а теперь призраки в спальне стали частью лечебного протокола.
Она рванулась в гостиную, к секретеру. Не шла – понеслась, подошва шлёпала по паркету с неприличным, детским звуком. Пинком ноги – тупой удар по резной ножке. Дерево хрустнуло жалобно. Она вцепилась в ручку ящика, дёрнула на себя, вывернула содержимое на пол. Папка «Здоровье» шлёпнулась и рассыпалась веером бледных листов.
Лиза упала на колени, шаря руками в бумажном хаосе. Не искала – рыла. Выискивала не отчёты, а изъян, подлог, грубый шов в этой изощрённой лжи. Рецепты, анализы, графики давления летели в стороны. Ничего. Только свидетельства чужой, методичной болезни.
Она поднялась. Мир накренился. В висках загудело. Взгляд, ища точку опоры, упал на кухню.
На середине стола, на чистой, ею самой натёртой до скрипа столешнице, лежало яблоко.
Красное. Глянцевое, будто только что натёртое воском. И из его макушки, прямо в сердцевину, уходило лезвие фруктового ножа.
Его не было там. Десять минут назад, когда она обходила квартиру, этого не было. Она бы заметила. Она всегда замечает.
Она подошла, двигаясь как лунатик. Нож торчал под неестественным углом, будто его воткнули с размаху. Вокруг лезвия мякоть успела потемнеть, стать ржаво‑коричневой. Окислилась. Значит, оно здесь лежит не меньше часа.
Но его не было.
Мысль, холодная и осторожная: «Провал. Опять. Ты сделала это сама и не помнишь».
Она схватила рукоять. Выдернула лезвие – сочный, влажный хруст. Яблоко расползлось на две идеально ровные половинки, упало на стол. Внутри од-ной, среди тёмных семечек, белело что‑то чужеродное. Не семечко. Крошечный, свёрнутый в тугой рулончик бумажный цилиндр.
Пинцет из маминой шкатулки дрожал в её пальцах. Она выковыривала находку, будто мину. Развернула.
Бумажка была старой, пожелтевшей по краям. Чернила – синие, выцветшие. Мамин почерк. Корявый, с сильным нажимом. Три слова:
ОНИ ЛЮБЯТ ПОВТОРЯТЬ.
Лиза отшатнулась, будто от удара током. Бумажный клочок выскользнул, упал в лужу липкого сока на столе.
Что любят повторять? Сценарии. Как сказал Артём. «Им нравится повторять сценарии. Дословно».
Кто ОНИ?
Её взгляд, как на магните, потянуло к двери спальни. Дверь была закрыта. Заперта на ключ, который сейчас ждал в кармане её халата.
Именно оттуда был скрип.
Она подошла, приложила ладонь к холодной поверхности. Ничего. Пусто-та. Воображение больной женщины, которую по контракту наблюдали.
Но тогда кто вложил записку в яблоко? Кто мог это сделать, кроме неё са-мой в бессознательном состоянии?
Из прихожей донёсся звук.
Не скрип. Щелчок. Короткий, тупой, металлический. Язычок замка, про-вернувшийся в пазе.
Сердце Лизы просто исчезло, провалившись куда‑то в область холодного желудка.