Анастасия Савина – Сценарий №12 (страница 6)

Очень тихий, едва уловимый скрип порвал её, как ножом. Не старый пол – тот скрипел с тоской. Не ветер – тот выл где‑то снаружи. Это был звук переноса веса. Человеческий шаг. Оттуда, из прихожей, где тень уже давно съела весь свет.

Она, не дыша, повернула голову. Шея скрипела, как несмазанная петля.

В зеркале в коридоре, в его тёмной, жидкой глубине, мелькнуло движение. Отражение. Человеческая фигура. Стояла у входной двери, растворившись в чёрном прямоугольнике проёма. Не шевелилась.

Артём.

Он был здесь. Внутри. С ней. И он ждал, пока она это поймёт.

Лиза не побежала. Не закричала. Медленно, как во сне, когда ноги вязнут в холодной глине, она пошла навстречу отражению. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом.

Он стоял в дверном проёме между прихожей и гостиной. Не в комнате. На границе. В том же тёмном пальто. Взгляд его был всё тем же – плоским, лишённым всякой рефлексии, будто его глаза были не органами зрения, а просто двумя тёмными объективами, считывающими данные. Руки он держал в карманах пальто, но сквозь ткань угадывалась неестественная скованность плеч, будто он впивался пальцами в подкладку или сжимал там что‑то маленькое и твёрдое. Смотрел не на неё, а чуть в сторону, на тумбу, с видом человека, проверяющего, не забыл ли он там перчатки.

– Дверь заперта, – сказала Лиза. Голос был чужим наждачным, будто он царапал горло изнутри.

– Знаю, – ответил он так же тихо, без единой эмоции. – Видел установщика утром. Мужик в синем комбинезоне, курил у подъезда «Беломор». Ты дала ему триста на чай. Он их не взял.

– Как ты вошёл?

Он наконец перевёл на неё взгляд. Взгляд был усталым, не злым. Он потер большой палец об указательный, и Лиза увидела на подушечке кожи едва заметный белый налёт – уличную пыль или краску с откоса. С её подоконника, – пронеслось в голове со стыдливой, обжигающей ясностью. Её пальцы за спиной сами собой вспомнили на ощупь шершавую, облупившуюся краску на раме.

– Ты оставила окно в спальне на микропроветривании, когда проветривала после уборки. В 16:23. Я вошёл в 19:40. Ты была на кухне. Слушала кипящий чайник. До того момента, пока он не выключился сам. Ты всегда так делаешь, когда не хочешь слышать собственные мысли.

От его слов стало физически холодно. Он не угрожал. Он констатировал. Как погоду. Как диагноз.

– Что тебе нужно?

– Убедиться, что ты не стала делать метки на стенах, – он кивнул в сторону гостиной, едва заметным движением подбородка. – И что не пытаешься восстановить ту запись на диктофоне до конца. Там ничего нет. Только шум и… твоё дыхание. Ты дышала в тот момент часто. Как сейчас.

Лиза почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, сливаясь в одну сплошную дрожь.

– Ты слушал…

– Я знаю, что там. Потому что отдал ей этот диктофон. Анне Викторовне. Для… фиксации. Она боялась, что ты его найдёшь и неправильно поймёшь. Или поймёшь слишком правильно.

«Она боялась». Снова. Вечное «она боялась». Эти слова заполнили комнату, как бесцветный ядовитый газ. Он не давал дышать, оседая в легких липкой тревогой.

– Я не тронула стену, – сквозь стиснутые зубы выдавила Лиза. – И запись… Я её удалила.

– Не удалила, – поправил он. – Переместила в скрытую папку.

В 22:17. После того как прослушала её в третий раз. Ты ищешь в шуме за-кономерность. Её нет. Там только пустота.

Он знал. До минуты. До папки. До количества прослушиваний. Он видел сквозь экран телефона, сквозь черепную кость.

Она отступила на шаг, прижалась спиной к стене. Ощущение ловушки стало физическим – казалось, стены беззвучно сдвинулись на сантиметр.

– Кто ты такой?

– Тот, кто наблюдал, – он сделал короткий шаг назад, уступая пространство. Все его движения были выверены: не спровоцировать, не напугать резкостью. Дрессировщик у клетки. – Сначала за ней. Потом… за тобой.

– По чьему приказу?

– По её просьбе. И по контракту.

Он вынул из внутреннего кармана пальто не ключ, а сложенный вчетверо листок. Бросил его на пол, на середину расстояния между ними.

– Это копия. Оригинал был в её папке «Здоровье». Ты его видела, но не увидела всего. Там, на обороте.

Лиза не наклонилась. Смотрела на бумагу, как на ядовитого паука.

– Что там?

– Подтверждение того, что ты не веришь своим глазам. И расписка. Её расписка. В том, что она осознаёт риски и просит меня продолжить наблюдение в случае… её отсутствия. Физического отсутствия. – Слово «отсутствие» по-висло в воздухе тяжёлым, казённым эвфемизмом, пахнущим формалином и бю-рократией.

– Дай.

– Подними. Прочти. Тогда поймёшь правила игры.

Она не двинулась. Они смотрели друг на друга через полоску паркета и лежащую между ними бумагу. Он не нападал. Он ждал. И в этой паузе было что‑то невыносимое.

Внезапно он вздрогнул. Его взгляд резко, с неподдельной скоростью метнулся за её спину, в чёрный зев спальни. Словно он что‑то там увидел. Или кого‑то. На его лице, этой бесстрастной маске, впервые мелькнуло что‑то кроме усталой сосредоточенности. Напряжённость. Острая, как игла, настороженность. Почти… страх.

Его глаза, прищуренные, не отрывались от точки, где‑то у неё за левым плечом. Зрачки сузились, будто от яркого света, хотя в спальне была тьма.

– Не оборачивайся, – тихо, но очень чётко сказал он. Голос стал жёстче, в нём появилась стальная жила приказа. – Слушай меня. Возьми бумагу. Прочти. И помни – ты сейчас не одна в этой комнате. В полном смысле. Их двое.

Холодный пот, острый и солёный, выступил у неё на спине, под тканью футболки. Она не повернула голову. Чувствовала только пустоту за своей спиной.

– Кто? – прошептала она, и губы почти не слушались.

– Не она. И не ты в привычном смысле. Просто… возьми бумагу и сделай шаг вперёд. К свету. Сейчас.

Медленно, не сводя с него широких глаз, она наклонилась. Пальцы замёрзли, стали деревянными. Она подняла листок. Сделала шаг. Теперь она стоя-ла в жёлтом круге света от торшера, а он – в сгущающейся тени дверного проёма, почти неразличимый.

Он кивнул, коротко, будто поставил галочку в отчёте.

– Хорошо. Теперь я уйду. Через окно. Запри его после меня. На все задвижки. И проверь дверь в спальню. Закрой её на ключ. На ночь.

– Почему?

– Потому что сегодня та дата, – сказал он. – Годовщина одного из… самых глубоких провалов. Они в такие дни активнее. Им нравится повторять сценарии. Дословно.

Он развернулся и растворился в темноте прихожей, не издав ни звука. Через мгновение донёсся едва слышный, масляный щелчок – окно в спальне за-крылось, словно его захлопнула невидимая рука.

Лиза стояла, сжимая в ледяных пальцах бумагу. Потом, преодолевая паралич, резко обернулась.

Спальня была пуста. Дверь распахнута. На полу ровно, как по линеечке, лежал мамин дневник. Корешком к стене.

Она подбежала, захлопнула дверь в спальню. Повернула ключ. Дрожащими, почти не слушающимися руками развернула листок.

Это была ксерокопия бланка. Сверху – логотип частного агентства «КРИ-ЗИСНЫЙ МОНИТОРИНГ И ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ». В графе «Клиент» – размашистая, узнаваемая подпись матери. В графе «Объект наблюдения» – её полное имя, дата рождения, номер паспорта. В графе «Основание» – не просто фраза, а приложенный список.

Она пробежала глазами по пунктам, и кровь начала стынуть с каждым словом:

«17.06.22. 03:15. Объект в течение 47 минут стояла у окна в кухне, совершая ритмичные покачивания (амплитуда 10–15 см). На вербальные обращения не реагировала. В правой руке – кухонный нож (тупой). После спонтанного возвращения в комнату нож оставлен в сливном отверстии раковины. Утром объект происшедшего не помнит, обвиняет клиентку в провокации».

«05.09.22. 22:40. Объект во время вечернего чаепития внезапно заявила, что в её чашку “подсыпали память”. Потребовала у клиентки показать ладони. После осмотра (ладони чистые) разразилась истерическим смехом, длившимся 2 минуты 12 секунд. По окончании – полное отсутствие воспоминаний о случившемся, жалобы на головную боль».

Внизу – подпись исполнителя. Неразборчивая закорючка. Но инициалы: А.С. И дата. Ровно год назад.

«…та дата… Годовщина… им нравится повторять сценарии…»

В тишине, за её спиной, из‑за закрытой двери спальни донёсся тихий, очень чёткий, материальный звук.

Скрип пружин. Будто кто‑то только что с облегчением опустился на мат-рас её кровати.

Лиза замерла, не дыша. В ушах зазвенело, будто в них вставили два тонких лезвия. И вдруг, сквозь панику, она осознала кое‑что ещё. Ключ. Ключ от спальни был старый, мамин, с резной деревянной бусиной‑шариком. Она только что, минуту назад, повернула его в замке. Бусина тогда смотрела вверх.

А теперь шарик смотрел в другую сторону.

Чётко вниз.

Как будто его провернули обратно.

Изнутри комнаты.

Она отступила на шаг, прижав листок к груди. В голове билась одна мысль: «Он сказал – их двое. Но кто второй?»