Анастасия Савина – Сценарий №12 (страница 8)

Он вернулся. Артём. Через окно, которое она, обезумев, могла и не проверить.

Она схватила со стола нож. Прижала лезвие к груди. Холод стали просочился через ткань халата, коснулся кожи.

Тишина.

А потом – шаги.

Медленные. Тяжёлые. Не скрывающиеся. Грубые подошвы шаркали по паркету прихожей, приближались по коридору. Это была не лёгкая, кошачья поступь Артёма. Это было что‑то другое. Более массивное.

Шаги замерли в трёх метрах от неё, в тёмном провале дверного проёма в коридор.

Лиза повернула голову.

В проёме никого. Только бархатная, почти осязаемая темнота.

Но шаги были. Она слышала их. Ясно.

Слуховые галлюцинации. Очередной срыв. Всё кончено.

Она сделала шаг к проёму, заглянула.

Пустота пахла пылью и старым деревом.

Но на полу, у самого порога её комнаты, лежал мамин дневник. Раскрытый. На той самой странице, отмеченной маленькой, зловещей чёрной точкой. И поперёк строк, поверх старого текста, красным карандашом была нарисована стрела. Жирная, небрежная. Она указывала прямо на дверь спальни.

«Это не я. Я не рисовала. У меня нет красного карандаша».

Она подняла дневник. Страница пахла не просто плесенью. Сладкова-то‑терпким, лекарственным запахом. Валерьянкой. Маминой настойкой пустырника.

И из‑за двери спальни, будто в ответ на это движение, донёсся новый звук.

Шуршание. Тяжёлое, медленное. Не просто скрип пружин. Это был звук того, как тело ворочается в постели, ищет удобное положение. Потом – вздох. Глубокий, протяжный, полный усталости. Женский вздох.

Мамин вздох. Тот самый, что она слышала тысячи раз за стеной.

Кровь в жилах Лизы превратилась в ледяную суспензию. Мозг отказался верить. Это невозможно. Абсолютно.

Она потянулась к карману халата, где лежал ключ. Пальцы не слушались, были чужими, одеревеневшими.

«Открой. Докажи, что там пусто. Останови это сейчас».

«Нет. Ни в коем случае. Не открывай. Это ловушка».

Шуршание повторилось. Ближе. Будто кто‑то сполз с кровати и встал на ноги.

Потом – шаги. Тяжёлые, шаркающие. Босые ступни волочатся по полу. Они сделали два шага, три… подошли к самой двери. Остановились.

Тишина стала плотной, как желе.

Лиза чувствовала присутствие. Не абстрактно. Физически. Через толщу дерева до неё донеслась волна тепла и того самого сладковато‑лекарственного запаха. Он висел в воздухе сейчас, смешиваясь с запахом её собственного страха.

Дверная ручка – круглая, латунная – дрогнула.

Кто‑то с той стороны взялся за неё.

Лиза отпрыгнула назад, ударившись спиной о противоположную стену. Подняла нож. Лезвие ловило блик света и подрагивало в воздухе.

Ручка медленно, со скрипом, повернулась. Уперлась в засов. Заклинила.

С той стороны послышалось недовольное, нечленораздельное ворчание. Низкое, гортанное.

Затем – удар. Один. Глухой, мощный, будто в дверь упёрлось плечо или бросилось всё тело. Полотно двери вздрогнуло, косяк затрещал.

Лиза вскрикнула – коротко, по‑звериному. Бросилась в гостиную, завалилась за спинку дивана, прижалась к полу. Сжала рукоять ножа так, что костяшки побелели.

«Не входи, не входи, не входи, не входи…»

Тишина.

Долгая. Прерывистая, будто кто‑то прислушивался. Потом – отход. Те же шаркающие, неспешные шаги. Обратно к кровати Лиза сидела, зарывшись лицом в колени, дышала в ладонь. Тёплый пар согревал кожу. Она жива. Она здесь. Она не там, за дверью.

Прошли минуты. Дыхание выровнялось. Сердце перестало биться о рёбра, опустилось на своё место.

Она подняла голову, выглянула из‑за дивана.

На полу перед ней, аккуратно, корешком к стене, лежал дневник. Он был открыт на чистой странице в самом конце.

И на этой странице, свежими, липкими от невысохшей влаги чернилами, было выведено:

ОЧЕРЕДНОЙ СЦЕНАРИЙ ПРОЙДЕН.

ДО СЛЕДУЮЩЕЙ ГОДОВЩИНЫ.

Лиза медленно протянула руку, провела подушечкой пальца по строке. Чернила размазались, оставив синюю, предательскую черту. Она посмотрела на палец, потом на почерк. Наклон букв «л», характерная закорючка «д», слабый нажим в конце строки…

Внутри всё опустело.

Почерк был её. Точь‑в‑точь.

Она поднялась, пошатываясь. Ноги, налитые тяжестью, едва держали. Подошла к двери спальни, прижалась ухом к дереву. Абсолютная тишина. Ни шуршания, ни вздохов. Даже воздух за дверью казался неподвижным и вымершим. Только гул в её собственных ушах – отголосок паники, которая теперь осела в костях холодной, тяжёлой усталостью.

Ключ в кармане халата казался раскалённым, живым. Она вытащила его, сжала в кулаке так, что металл впился в ладонь. Открыть? Увидеть пустоту и окончательно сойти с ума от облегчения? Или не открывать – и навсегда остаться в плену этого «что, если»?

«Они любят повторять».

«Очередной сценарий пройден».

Фразы бились в висках. Кто пишет подведение итогов? Кто ставит галочку? И почему её рука, её мышцы, её привычки слушаются другого оператора?

Она оглянулась на дневник, лежащий на полу. Его страницы, будто тронутые слабым ветром, тихо шевельнулись и перелистнулись на одну назад. Лиза застыла, наблюдая. Хаос её дыхания был единственным звуком.

И тогда – новый звук. Не отсюда.

Не из спальни. Из кухни.

Тихий, мерный, нарочито спокойный стук. Как будто кто-то, не торопясь, отбивает ритм ложкой по дну фаянсовой чашки. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук.

Сердце Лизы, только-только затихшее, сорвалось в дикое, беспорядочное галопирование. Этого не может быть. Кухня пуста. Она только что была там, её глаза сканировали каждый сантиметр.

Стук не прекращался. Чёткий. Неумолимый. Тук. Тук. Тук.

Она двинулась по коридору, держа нож перед собой, как щит. Лезвие плясало в воздухе, ловя и дробя отблески света. Каждый её шаг по паркету звучал оглушительно-громко, предательски выдавая её приближение.

Дверь в кухню была приоткрыта ровно настолько, насколько она её оста-вила. Но из-под неё, из щели, пробивалась неестественно ровная, жёлтая полоска света – не от верхней люстры, а от локального источника. От лампы над сто-лом.

Лиза толкнула дверь плечом.

На столе, в круге света под абажуром, там, где минуту назад лежало разрезанное яблоко и лужа сока, теперь стояла чашка. Старая, мамина, с потрескавшейся позолотой и выцветшими васильками. В ней – до половины – тёмная, почти чёрная жидкость, пахнущая травами и чем-то горьким. И в чашке, двигаясь сама по себе, поднималась и опускалась серебряная ложка. Та самая, с вензелем бабушки. Она ударялась о дно с тем самым металлическим, методичным лязгом. Тук. Тук. Тук.

Лиза вскрикнула – не от страха, а от яростного, бессильного протеста. Её рука разжалась, нож с грохотом упал на пол, отскочил и закатился под стол.

Звук прекратился.

Чашка вздрогнула. Ложка замерла на середине пути, застыв в воздухе под неестественным углом.

И в этой внезапной, оглушающей тишине, Лиза услышала другой звук. За своей спиной.

Лёгкий, едва уловимый шорох ткани по паркету. Как подол платья, который протащили на пару сантиметров.