Анастасия Савина – Сценарий №12 (страница 5)
Она взяла мамин дневник. Коричневая кожа, потрескавшаяся. Открыла наугад.
Почерк был знакомым, но торопливым.
«17 марта. Опять. Л. весь вечер была спокойна. Читала. Потом встала и пошла на кухню. Не ответила, когда я позвала. Вернулась через 20 минут. Сказала, что хотела чаю. Чайника не включала. В руке – нож. Не помнит. Говорит, что я всё выдумываю. Страшно».
Лиза перевернула страницу. Другой месяц, другой год.
«3 октября. Л. разбила лампу. Не помнит как. Говорит, что это я. А. говорит, нужно наблюдать. Фиксировать».
«12 января. Прогулка. Л. остановилась у реки. Смотрела на лёд долго. Слишком долго. Потом повернулась и улыбнулась. Спросила, не холодно ли мне. Будто ничего не было. А. говорит, это диссоциация. Защита».
На каждой странице с такими записями – в углу маленькая чёрная точка. Аккуратная, как от шила. Метка.
Мама не просто боялась. Она вела досье.
Лиза швырнула дневник на диван. Её тошнило.
Нужен был эксперимент. Чёткий. Неопровержимый.
Она взяла листок. Красным маркером, крупно, написала:
«Я ВСЕ ПОНЯЛА. 11:45»
Потом сфотографировала листок на фоне книжной полки. Отправила снимок сама себе на почту. Дату и время в метаданных не подделать. Положила листок на середину кухонного стола. Рядом поставила маленькое фигурное стеклянное яйцо – пресс‑папье мамы. Положила его строго слева от листка.
Она не будет его трогать. Посмотрит, что будет.
Села напротив. Смотрела.
Часы пробили полдень.
Она моргнула. Всего раз.
Листок лежал на том же месте.
Но стеклянное яйцо было теперь справа.
Она вскочила. Проверила пол вокруг. Ничего. Ни звука. Ни сквозняка. Окна закрыты.
Она посмотрела на свои руки. Чистые.
Потом на листок. Надпись та же. А под ней, тем же красным маркером, другой рукой – нет, её рукой, но угловатой, спешащей – было дописано:
«НЕТ. ЕЩЕ НЕТ».
Лиза отпрянула, как от огня.
Голова гудела. Она схватилась за край стола. Дышала.
Это был её почерк. Она узнавала нажим на букве «Н». Это была она.
В ушах зазвонило.
Она побежала в спальню, упала на колени перед комодом, стала рыться в нижнем ящике. Старые блокноты, конспекты. Она искала доказательство. Любое.
И нашла. Не в блокноте. Под слоем белья лежал старый диктофон. Мамин. Маленький, серебристый.
Она нажала кнопку воспроизведения. Сначала шум, шипение. Потом голос. Её голос. Приглушённый, уставший. Не тот, что в голове. Тот, что из глубины.
«…если ты это слышишь… значит, я опять не успела всё сказать. Не верь ему слепо. Но и себе не верь. Проверяй. Записывай. Они… они стираются, как только понимают, что их нашли. Я стараюсь оставлять… знаки. Но меня мало. Нас мало. Главное – помни про лекарство. Оно не для сна. Оно для… тишины. Чтобы они уснули. А я…»
Запись оборвалась. Резко. Тихим щелчком.
Лиза сидела на полу, прижав холодный корпус диктофона к груди. По щеке скатилась слеза. Она её не чувствовала.
В тишине квартиры её собственный голос эхом отдавал в костях.
«…они стираются, как только понимают, что их нашли…»
Кто «они»?
И почему этот голос из прошлого звучал так, будто знал, что она найдёт эту запись именно сегодня? Будто он ждал её в этой самой точке, зная точно, когда её рассудок будет готов услышать правду, которая больше всего похожа на бред?
Вдруг в голове вспыхнула фраза, будто выжженная кислотой: «Это не диссоциация. Это не болезнь. Проверь розетки в спальне. Там микрофон».
Лиза замерла. Это не её мысль. Или её? Она не могла вспомнить, откуда взялась эта команда. Но ноги уже несли её к розетке у кровати. Пальцы дрожали, когда она поддела крышку отвёрткой.
Внутри, среди проводов, блеснуло что‑то металлическое. Микроскопическое. Она вытащила предмет – крошечный чёрный чип, едва заметный на ладони.
«Кто поставил? Когда? Мама? Артём? Или… я сама?»
Мысли путались. Если это слежка – значит, кто‑то целенаправленно разрушает её разум. Но если она сама установила микрофон… тогда всё ещё хуже.
Она сжала чип в кулаке и подошла к окну. Утро наконец разродилось светом – серым, но настойчивым. Во дворе, у мусорных контейнеров, мелькнул силуэт.
Женщина в тёмном пальто. Та же осанка. Те же движения.
Лиза прищурилась. Расстояние, туман, игра света – но она была уверена: это она. Другая Лиза.
Та подняла голову. На миг их взгляды встретились. Незнакомка улыбнулась – слишком широко, слишком неестественно – и скрылась за углом.
Лиза отшатнулась от окна. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.
«Это галлюцинация. Я схожу с ума».
Но чип в руке был холодным. Реальным.
Она подняла зеркало с туалетного столика. Внимательно вгляделась в своё отражение.
Глаза. Её глаза. Карие.
А в памяти – внезапная вспышка: зелёные. Яркие, чужие, как у хищника
Лиза медленно поднесла ладонь к своему лицу.
Отражение сделало то же самое.
И тогда она поняла самое страшное: она не может быть уверена, кто из них сейчас повторяет движения за кем.
А главное – кто из них держит в кулаке микрочип.
Кто из них подслушивал себя.
Глава 7. Наблюдатель
Тишина после записи была не пустой, а густой, как вата, забивающей уши и горло. Она не глушила звуки – она глушила мысли, оставляя только одну: проверь, проверь, проверь.
Лиза ходила по квартире резкими, отрывистыми рывками – поправила диванную подушку, выровняла рамку на стене. Это уже не ритуал успокоения. Это проверка на исправность собственного мира. Могу ли я ещё что‑то контролировать? Хруст собственных шагов по паркету казался подозрительным, чу-жим.
Каждый предмет превратился в подследственного. Книга могла быть перемещена. Чашка – повёрнута. Она поймала себя на том, что фотографирует на телефон угол комнаты перед уходом в ванную. Чтобы сравнить потом. Безумие. Но иного выбора не было. Порядок стал не щитом, а клеткой, прутья которой она ощупывала каждые пять минут, боясь найти люфт.
Солнце садилось, вытягивая из комнат длинные, уродливые тени. В одной из таких теней, в полосе жёлтого, больного света от фонаря, лежал на паркете мамин дневник.
Она не оставляла его там. Она бросила его на диван. На диван.
Лиза замерла. Сердце – раз, два – ударило в тишине так громко, словно билось не в груди, а в самом воздухе, подвешенное на нитке.
И тогда тишина сдалась.