Анастасия Попова – Эмпатия. Нулевой контакт (страница 3)

Прошли мимо стеллажа с маркировкой «F-12». Её сектор. Её буква. Её цифра. Мира почувствовала, как внутри шевельнулось холодное предчувствие. В этой академии совпадений не бывает.

— Остановись, — внезапно скомандовал Глеб.

Она замерла. Он поднял руку, заставляя окаменеть на месте, и прислушался. Тишина была абсолютной — глухое безмолвие, где собственное дыхание казалось оглушительным, такое бывает только глубоко под землёй, когда даже звуки собственного сердца кажутся неприличными нарушителями первозданного безмолвия.

— Ты слышишь? — спросил он шёпотом.

— Нет.

— Вот именно. Слишком тихо. Акустические сенсоры должны были улавливать вибрацию наших шагов. Но они молчат. Значит, нас завели сюда намеренно.

Луч фонаря метнулся к потолку. Мира подняла голову — и увидела их. Вдоль всей длины коридора, через каждые полтора метра, в потолок были вмонтированы матовые полусферы. Она приняла их за светильники. Но теперь, в свете налобной лампы, разглядела тонкую сетку инфракрасных излучателей внутри.

— Тепловизоры, — выдохнула она. — Их здесь больше, чем должно быть.

— В два раза больше, — поправил Глеб. — Оксана не просто отключила вентиляцию. Она перенастроила охранную систему на максимальную чувствительность. Каждый наш шаг записывается. Каждый удар сердца — фиксируется.

Парень достал из кармана небольшое устройство — анализатор спектра. Приложил к стене. На дисплее загорелась красная карта — десятки точек, расположенных по всему коридору.

— Если мы пойдём дальше, система засечёт нас через минуту. Максимум. Тогда — автоматический вызов службы безопасности. Исключение. Тюрьма. Конец истории.

Мира смотрела на красные точки. Чувствовала, как перчатки с подогревом согревают мёрзнущие пальцы. Думала об отце. О том, что если они сейчас развернутся и уйдут, файл 7-Альфа останется здесь, а её жизнь в «Астрее» превратится в бесконечное ожидание приговора.

— Есть другой путь? — спросила она.

Глеб молчал так долго, что уже решила — он не ответит. Но потом сказал тихо, почти не размыкая губ:

— Есть. Но ты не согласишься.

— Утверждать будешь после того, как расскажешь?

Повернулся к ней. В полумраке с красным отливом его лицо казалось маской — но глаза горели тем же ужасом, который Мира видела в звуконепроницаемой комнате. Он боялся. Не её. Не Оксаны. Боялся того, что сейчас предложит.

— Инфракрасные сенсоры реагируют на разницу температур между объектом и окружающей средой. Если сравнять температуру кожи с температурой стен, то система не сможет отличить человека от фона. Но для этого нужно... — запнулся во второй раз. Это было невероятно. Глеб Вандербильт никогда не поскальзывался на словах. — Нам нужно раздеться, прижаться друг к другу вплотную и оставаться неподвижными в течение как минимум пяти минут. Наши тела остынут до температуры воздуха. Потом мы сможем двигаться дальше, тепловизоры нас не увидят.

Мира почувствовала, как её сердце пропустило удар. Не один — три. Четыре. Пять. А потом забилось с такой силой, что, казалось, рёбра треснут.

— Ты предлагаешь нам обниматься в архивном хранилище, чтобы избежать обнаружения? Или замёрзнуть заживо?

— Я предлагаю нам совершить действие, которое технически не является нарушением «Правила нулевого контакта», потому что пункт 3.7 разрешает физический контакт в случае угрозы жизни. Но Оксана... будет следить за тепловизорами. Увидит, как наши контуры сольются в один. И это будет хуже, чем если бы она застала нас целующимися. Потому что это докажет, что мы готовы нарушать правила ради друг друга.

— А мы готовы?

Вопрос повис в холодном воздухе.

Глеб смотрел на неё. Луч фонаря упал на пол, и теперь их лица освещались только тусклым отсветом от анализатора спектра — красным, тревожным, похожим на свет над дверью операционной.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я никогда не знаю, на что я готов. Потому что последний раз, когда я решил, что готов нарушить правила... — он замолчал. Его адамово яблоко дёрнулось. — Моя сестра умерла.

Это было признание. Сорванное с цепи. Вырванное с мясом. Мира догадалась, он никогда и никому этого не говорил — сейчас она видит его настоящего. Не ледяного принца, не наследника империи, не робота в человеческом теле. А мальчика, который однажды сказал «нет» человеку, которого любил, и тот человек исчез навсегда.

— Глеб, — произнесла его имя. В первый раз. Без фамилии. Без ранга. Без статуса. Просто — Глеб. — Твой выбор убил не её. Он убил тебя. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё дышишь. И сейчас тебе нужно выбрать снова.

Он стоял неподвижно. Секунда. Другая. Третья. А потом сделал шаг вперёд.

Они стояли так близко, что Мира перестала понимать, где заканчивается её собственное тело и начинается его. Тепло кожи просачивалось сквозь тонкую ткань нательных рубашек — невесомое, почти живое, будто он держал под одеждой маленькое, испуганное солнце, которое вот-вот погаснет. Она чувствовала его дыхание на своих губах — не горячее, каким оно бывает у живых и смелых, а едва тёплое, почти остывшее. Как пар над чашкой чая, которую забыли выпить десять минут назад. Как последний вздох ноября перед тем, как декабрь запечатает землю льдом.

Он дышал редко. Слишком редко для человека, который всё ещё жив. Вдох — короткий, нервный, будто боялся впустить в себя слишком много воздуха. Выдох — долгий, почти не слышный, словно извиняющийся перед миром за то, что существует.

«Он дышит так, — подумала Мира, и мысль эта пришла не из головы, а откуда-то из глубины груди, где прячутся самые тихие истины, — будто каждый выдох может стать последним».

И вдруг осознала — с той внезапностью, с которой понимают, что больше никогда не увидят восход, потому что ночь оказалась длиннее, чем ты думала. Не метафора. Не поэтическое преувеличение. Не придуманный для утешения страх. Правда. Горькая и беспощадная.

Для человека, который терял, каждый вдох — крик. Потому что не знаешь, кому адресован очередной миг. Тому, кто рядом? Или тому, кто ушёл физически, но навсегда остался в мыслях? Кто смотрит на тебя сейчас, с дрожащими ресницами? Или той, чьё лицо выцветает в памяти с каждым днём, как старая фотография на солнце?

Мира смотрела на его губы — бледные, с едва заметной трещинкой от переохлаждения, которую он то и дело облизывал, как будто хотел залечить её языком, но трещина возвращалась снова и снова, потому что внутри неё была не просто сухость — внутри неё была целая зима. Зима, которая длилась два года. С тех пор, как сестра шагнула в холодную воду, а он остался на мосту — один, с телефоном в руке, на котором ещё не погас её последний звонок.

«Он дышит так, — повторила она про себя, и этот внутренний шёпот был громче любого крика, — потому что боится, что если выдохнет слишком сильно, то вместе с воздухом из него выйдет всё, что осталось от человека. И тогда снаружи останется только форма. Только костюм. Только идеальная осанка и пустые глаза, которые смотрят, но не видят».

Почувствовала как сжалась собственная грудь — не от нехватки воздуха, а от переизбытка. От того, что в неё вошло слишком много его боли, страха, отчаянного, жажды — нет, не быть счастливым, а просто перестать бояться, что его любовь убьёт кого-то ещё.

Пальцы, лежавшие на его плечах, дрогнули. Не от холода — он не позволяет себе дышать полной грудью не потому, что не умеет. А потому что боится, что, вдохнув слишком много — её, запах, тепло, близость, — он уже никогда не сможет выдохнуть. И задохнётся. В ней. В том, что она открыла в нём, сама того не зная.

«Ты боишься не смерти, — мысленно обратилась к нему Мира, глядя в его серые глаза, которые в темноте казались чёрными, как дно колодца, — ты боишься жить. Потому что жить — значит дышать полной грудью. А дышать полной грудью — значит рисковать, снова потерять. И ты предпочёл бы не дышать вовсе, чем потерять ещё раз».

Она коснулась пальцами его щеки — едва, как крыло бабочки, как первый снег, который тает, не успев коснуться земли. Его кожа была прохладной, но под ней, где-то глубоко, Мира чувствовала пульс — неровный, сбивчивый, как бег человека, который уже не помнит, от чего и зачем убегает.

Он закрыл глаза. Его ресницы дрожали — длинные, тёмные, похожие на крылья ночной бабочки, которые раскрываются только в полной темноте, когда никто не видит.

Вдохнул. Первый настоящий вдох за два года. Глубокий, полный, живой.

А когда выдохнул — этот выдох коснулся её губ, как обещание. Мира услышала, как пахнет надежда. Не сладко и не приторно, как в старинных романах. А горьковато, с примесью страха и слёз.

— Обними меня, — сказал он шёпотом. — И не отпускай, пока я не скажу.

Она положила руки ему на пояс. Перчатки с подогревом скользнули по ткани нательной рубашки. Он был твёрдым — не как камень, а как натянутая струна. Одна вибрация — и он сломается.

Он обнял её в ответ. Его руки легли на её спину — широкая ладонь на лопатках, пальцы чуть выше талии. Нежно. Нет, не нежно — бережно. Так держат то, что может разбиться в любую секунду.

Мира закрыла глаза. Она чувствовала тепло его тела сквозь одежду — жар, который не имел права быть в этом ледяном склепе. Слышала его сердце — быстрое, неровное, паническое. Это сердце не было машиной. Оно было живым. Раненым. Слишком человеческим для того, кто поклялся быть льдом.