Анастасия Попова – Эмпатия. Нулевой контакт (страница 5)

— Смотри сюда, — он показал пальцем на переносицу — точку между бровей. — Не моргай. Слушай мой пульс. Я буду считать вслух. Ты должна попасть в мой ритм.

Сорвал перчатки обхватил её руки своими. Пальцы были горячими — необычайно горячими для человека, который только что полчаса провёл в минусовой температуре. Мира вдруг подумала: «У него температура. Он болен. Он скрывает, что болен». И от этой мысли её сердце забилось чаще.

— Сброс, — приказал он. — Твой пульс — 110. Мой — 67. Нам нужно к 70. Успокойся. Дыши. Со мной.

Он начал дышать — медленно, глубоко, с задержкой на выдохе. Мира повторяла. Вдох — раз-два-три-четыре. Задержка — раз-два. Выдох — раз-два-три-четыре. Воздух в архиве становился всё более разреженным — в этом ритме было что-то гипнотическое, почти запретное. Она почувствовала, как мир за пределами их двоих начинает исчезать — стеллажи, свет, угроза, время. Остались только его глаза и его пульс, который она слышала сквозь сомкнутые пальцы.

— Семьдесят один, — сказал он. — Хорошо. А теперь — образ.

— Какой образ?

— Тот, который заставит нас биться синхронно. Я скажу слово — и ты представишь то, что я представляю. Не спрашивай, почему. Просто доверься.

Он закрыл глаза. Мира последовала его примеру.

— Мост, — сказал он.

И она увидела. Не тот мост, с которого прыгнула Элли. Другой — старый, деревянный, над чёрной водой. На мосту стоят двое — мужчина и девочка. Девочка держит мужчину за руку. Мужчина говорит: «Будь камнем». Девочка плачет. Но мужчина не вытирает её слёз. Он просто держит за руку и смотрит вперёд — туда, где на другом берегу ждут люди в серых костюмах.

— Четырнадцать лет, — продолжил Глеб. — Ты стоишь в коридоре, залитом светом. Дверь открывается. Выходит отец. Он не смотрит на тебя. Смотрит на конвой. Говорит: «Я ни в чём не признаюсь». А через секунду его бьют прикладом по лицу.

Это не было её воспоминанием. Оно было его. О том, как маленького вели по коридору, впервые нарушил правила академии, отец смотрел на него так, будто он уже мёртв.

Мира почувствовала боль. Не свою — его. Она вошла, как нож в масло, — легко, без сопротивления. Потому что их сердца бились в унисон уже не просто механически. Они слились физически, она видела его прошлое, а он — её.

— Семьдесят, — прошептал Глеб. — Идеально.

Он открыл глаза. Она — тоже. Их взгляды встретились, и в этот момент что-то щёлкнуло. Не в системе — в них. Невидимая нить, сплетённая из их общей боли, натянулась между грудными клетками и зазвенела.

— Сейчас, — сказал он. — Лифт откроется. Но нам нужно пробраться до дверей. Не разжимай рук. Не смотри по сторонам. Только на меня.

Он поднялся, потянул её за собой. Они сделали шаг — синхронно, как одно тело. Второй. Третий. Коридор тянулся вдаль бесконечной белой лентой.

И тогда Оксана нанесла последний удар. Динамики взорвались голосом — не механическим, живым, сладким, как яд:

— Глеб, дорогой. Я вижу вас. Вы выглядите так мило вместе. Твоя мама будет рада узнать, что ты нашёл себе девушку из сектора F. Она всегда говорила, что тебе нужна та, кто ниже тебя по статусу. Чтобы было удобнее командовать.

Парень не замедлил шага. Но Мира почувствовала, как его пульс дрогнул — на долю удара сбился с ритма. Система загудела — предупреждение.

— Не слушай её, — прошептала Мира. — Смотри только на меня.

Она сделала то, чего не делала никогда в жизни. Она потянулась к нему и коснулась губами его губ.

Это не было поцелуем в привычном смысле. Это было прикладыванием одного живого к другому живому, чтобы заглушить внешний шум внутренним теплом. Это было: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». Это было нарушением «Правила нулевого контакта» по всем статьям.

Его губы были сухими и горячими — он действительно болел, температура была как минимум тридцать восемь. Но под этим жаром Мира почувствовала другое — дрожь. Мелкую, животную, паническую. Не страх смерти. Боялся того, что с ним происходит. Полюбить и потерять.

Поцелуй длился три секунды. Может, четыре. Этого хватило, чтобы их пульсы слились вновь — ровно семьдесят ударов в минуту, синхронно, как у двух половин одного разорванного сердца.

Лифт открылся с мелодичным звоном. Они вбежали внутрь, не разжимая рук. Двери сомкнулись. Кабина медленно поползла вверх.

Оксана что-то кричала из динамиков — угрозы, насмешки, проклятия. Но они её не слышали. Они стояли в зеркальном лифте, глядя на своё отражение — два бледных, испуганных, живых лица, всё ещё соединённых поцелуем, который нельзя было отменить.

Глеб отстранился первым.

— Теперь нас убьют, — сказал он. — Не здесь. Не сейчас. Но правила нарушены. Рано или поздно это убьёт нас обоих.

Мира посмотрела на его отражение в зеркале. На себя — рядом с ним. И вдруг улыбнулась — впервые за много лет.

— Тогда у нас есть время, которое осталось до этого «рано или поздно». Предлагаю не тратить его на сожаления.

Он не ответил. Но пальцы сжали её ладонь так сильно, что захрустели косточки. Лифт поднимался наверх, унося их из ледяного ада в ад другой — более изощрённый, более жестокий. Академия ждала их наверху. В руках Глеба был контейнер с файлом 7-Альфа — ключ к свободе отца Мира и к падению дома Оксаны. Но в груди у каждого из них билось теперь не одно сердце. А два — синхронных, запутанных, обречённых.

Глава 4. Совет трёх.

Академия «Астрея». Зал попечительского совета. 18 ноября. 08:00.

Зал попечительского совета находился на самом верхнем этаже главного корпуса — туда, где стёкла не тонировали, потому что на такой высоте даже самые любопытные спутники-шпионы не могли разглядеть лица. Свет падал сверху — через панорамную крышу, усеянную сотнями крошечных датчиков, похожих на металлических мух, застывших в прозрачном янтаре. Каждый датчик фиксировал микродвижения, каждое моргание, каждый вздох.

Мира стояла в центре зала, под перекрестьем трёх камер — напротив амфитеатра, где в креслах из чёрной кожи восседали трое. Совет Трёх.

В академии никогда не было директора в обычном понимании этого слова. Было три попечителя — по одному от каждого из столпов, на которых держалась закрытая система: политика, экономика, безопасность. Их настоящие имена знали только посвящённые. Студенты звали их иначе — Стальной, Шепчущий и Глаз.

Стальной сидел слева. Мужчина под семьдесят, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта военных действий. Его правая рука отсутствовала от локтя — вместо неё была культя с вживлённым интерфейсом, к которому подключался голографический планшет. Он не пользовался мышью или голосом — он управлял данными мыслью. Или тем, что осталось от мысли после сорока лет работы в «Астрее».

Шепчущий занимал центр. Женщина с андрогинной внешностью — короткие седые волосы, строгий костюм, отсутствие макияжа, украшений, каких-либо признаков индивидуальности. Её называли Шепчущей не потому, что она говорила тихо. А потому, что она никогда не повышала голос — даже когда отдавала приказы, которые стоили кому-то жизни. Её шёпот проникал в мозг как тонкая игла — не больно, но уже не вытащишь.

Глаз справа был самым страшным. Потому что не был человеком. Голограмма — трёхмерное изображение искусственного интеллекта, созданного выпускниками академии поколение назад. Глаз выглядел как сфера диаметром в человеческую голову, с тысячью микроскопических зрачков на поверхности. Когда он «смотрел» на тебя, ты чувствовал себя не человеком — образцом. Клеткой под микроскопом. Ошибкой в системе, которую вот-вот исправят.

Мира почувствовала, как её пульс — тот самый, синхронизированный с Глебом всего несколько часов назад — начал сбиваться. Сделала вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. Раз-два.

— Студентка Соколова, — произнёс Шепчущий. Её голос был тихим, но заполнил весь зал, отражаясь от стен, усиливаясь, превращаясь в многоголосый шёпот. — Вам известно, зачем вы здесь?

— Нарушение пункта 3.7 «Правила нулевого контакта», — ответила Мира ровно. Она заучила этот ответ за последние два часа — с тех пор, как они вышли из лифта и их перехватила служба безопасности. — Физический контакт, не санкционированный уставом академии.

— Вы не спросили, что это за контакт, — сказал Стальной, не поднимая глаз от планшета, подключённого к культе. — Вы не оспариваете факт?

— Факт не оспаривается. Интерпретация — да.

Шепчущий улыбнулась. Улыбка чуть коснулась её глаз — бледно-голубых, выцветших, как небо над Арктикой в полярную ночь.

— Интерпретируйте.

— Контакт был вызван необходимостью выживания в условиях, которые не были предусмотрены уставом. Система жизнеобеспечения архивного хранилища была намеренно выведена из строя третьим лицом с целью причинения вреда. В сложившихся обстоятельствах физический контакт стал единственным способом синхронизировать тепловые контуры и обмануть систему слежения, которая в противном случае заблокировала бы эвакуацию.

— Вы говорите «обмануть систему», — вмешался Глаз. Его голос был синтезированным, но странно человечным — с придыханием, с паузами, с интонациями, которые казались живыми. — Обман — это нарушение принципа доверия, на котором построена академия.

— С уважением, — Мира позволила себе микроскопическую паузу — ровно настолько, чтобы слово «с уважением» прозвучало не как лесть, а как факт, — доверие не может быть одностороннем. Академия доверяет студентам соблюдать правила. Но и студенты должны доверять академии, что правила не будут использованы как оружие против них. Когда третье лицо взламывает систему вентиляции и создаёт угрозу жизни, доверие нарушается не мной.