Анастасия Попова – Эмпатия. Нулевой контакт (страница 4)

— Я должен тебе кое-что сказать, — прошептал он ей в волосы. — Тогда, в звуконепроницаемой комнате, я спросил про твоего отца не случайно. Знал, что это заставит тебя плакать. Запрограммировал твои слёзы. Так же, как вызвал свою холодность. Я не хотел тебя мучить. Я просто... я просто хотел увидеть, что ты настоящая.

— Зачем?

Он не ответил. Но руки сжались сильнее — так сильно, что ребра затрещали. Мира ощутила, что не хочет дышать. Не хочет двигаться. Хочет остаться здесь, в этой мгле, в этом холоде, с этим мальчиком, который боится любить так сильно, что готов убить в себе всё живое, лишь бы больше никогда не чувствовать вину.

Инфракрасные датчики над их головами мигнули красным — и погасли. Система приняла их за один объект. За двухголовую аномалию. За ошибку, которую не в силах исправить.

— Пять минут, — прошептал Глеб. — Нам нужно продержаться пять минут.

Мира знала, что он говорит не о тепловизорах.

Глава 3. Синхронизация.

Архивное хранилище уровня «Харон». Сектор G, подсектор 3. 18 ноября. 00:12.

Тепловизоры погасли не навсегда. Мира знала это — чувствовала, как тишина над головой сгущается, превращаясь в ожидание. Система не отключилась, она просто перезагружалась, адаптировалась к новым данным, пересчитывала алгоритмы. Через несколько минут сенсоры снова включатся — более чуткие, более злые, настроенные на поиск аномалии с двумя тепловыми контурами, слишком похожими на человеческие.

— Сколько у нас времени? — спросила она шёпотом, не разжимая рук на его поясе.

— Шесть минут, сорок секунд, — ответил Глеб, не глядя на анализатор. Он всё ещё смотрел на неё — туда, где в темноте угадывались очертания её лица, блеск глаз, влажная дорожка от недавних слёз. — Затем система вернётся в активный режим. Если мы не найдём файл и не покинем архив до этого момента...

— Что случится?

— Академия не любит свидетелей своих секретов.

Он разжал объятия первым. Мира почувствовала, как холод немедленно вцепился в то место на спине, где только что лежала его ладонь, — будто кто-то вырвал из неё живой кусок тепла. Перчатки с подогревом всё ещё грели пальцы, но этого было мало. Ей вдруг захотелось снова прижаться к нему — не ради спасения, не ради файла, не ради отца. Просто потому, что в его объятиях она впервые за много лет перестала быть камнем.

Опасная мысль, — одёрнула она себя. Мысли тоже фиксируются. Инфракрасные датчики не видят мыслей, но твоё лицо — видит. А на лице всё написано.

Она заставила себя отступить на шаг. Сделала лицо непроницаемым — с тем самым выражением, которое отец называл «дипломатической маской». Внутри, под ней, всё кипело.

— Веди, — сказала она коротко.

Глеб кивнул и двинулся вперёд, теперь уже не так быстро — крадучись, прижимаясь к стене, проверяя каждый угол лучом фонаря. Мира шла за ним, стараясь ступать след в след. Заметила, что он время от времени проводит пальцами по стене — там, где под резиновой обшивкой угадывались неровности. Шрамы бетона. Метки, которые мог видеть только тот, кто спускался сюда не однажды.

— Ты уже был здесь, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Два года назад. С сестрой. Она помогала мне готовиться к симуляции «Чёрный лебедь». Мы спустились за архивными данными по кибератакам на энергосети. Тоже было холодно. Тоже темно. Только тогда... — он запнулся в третий раз за этот вечер. Мира начала считать его запинки. Каждая была как трещина в броне. — Тогда я не думал, что это будет в последний раз.

— Когда она умерла, ты был здесь?

— Нет. Я был в своей комнате. Готовился к финальной симуляции. Она позвонила в два часа ночи. Сказала, что хочет увидеться. Я ответил, что не могу — у меня репетиция в шесть утра, нужно выспаться. Она сказала: «Ты меня больше не любишь?» Я сказал: «Не будь ребёнком». Она сказала: «Я и не ребёнок. Я уже приняла решение». Я спросил: «Какое?» Она сбросила вызов. А через три часа её нашли под мостом.

Говорил ровно. Спокойно. Будто читал лекцию по истории древних войн — отстранённо, сухо, без единой эмоции. Но его спина была напряжена так, что, казалось, ткань пальто вот-вот лопнет по швам. И его руки — Мира видела их краем глаза — дрожали. Микроскопически. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы понять: этот мальчик не пережил смерть сестры. Он просто научился имитировать спокойствие.

— Ты не виноват, — сказала Мира тихо.

Он резко остановился. Повернулся к ней. В темноте его глаза светились — не фонарём, не имплантом, а чем-то другим, первобытным, человеческим. Болью.

— Не смей, — прошептал он. — Не смей меня жалеть. Жалость — это форма превосходства. Ты не выше меня. Ты ниже меня по рангу, по происхождению, по ресурсам. Единственное, в чём ты меня превосходишь, — это способность плакать. Но слёзы не искупают вину. Слёзы — это просто солёная вода.

— А что искупает?

— Ничто. Вину нельзя искупить. Можно только научиться с ней жить. Или не жить. Я выбрал первое.

Отвернулся и пошёл дальше. Мира не стала догонять. Оставшись наедине с собственной болью — отец в тюрьме, жизнь перевёрнута, одиночество в академии, где каждый студент выжидает что бы воткнуть нож в спину — это не боль. Это просто факт. Настоящая боль — это когда ты выбираешь между любовью и долгом и проигрываешь по всем фронтам.

Глеб проиграл два года назад. И продолжает проигрывать каждую секунду, потому что до сих пор не мог себе простить. Догнала уже у стеллажа с маркировкой «G-3». Он стоял перед ячейкой 47 — металлическим боксом, запертым на электронный замок с клавиатурой.

— Код — 171219, — сказал он, вводя цифры. — Дата смерти Элли.

Замок щёлкнул. Бокс открылся. Внутри, на подушке из антистатической пены, лежал прозрачный контейнер размером с книгу. Внутри — кристалл данных, тёмно-синий, почти чёрный, с едва заметным мерцанием внутри.

*Файл 7-Альфа*.

Глеб взял контейнер. И в этот момент в коридоре зажёгся свет.

Не тусклый, архивный — яркий, белый, хирургический. Залил всё пространство, уничтожил тени, превратил их с Мией в две чёткие, беззащитные фигуры посреди пустоты.

— Вентиляция отключена, — произнёс голос из динамиков — механический, бесстрастный, чужой. — Уровень кислорода снижается. До полной аноксии — 19 минут 30 секунд. Пожалуйста, покиньте помещение.

— Это она, — прошипел Глеб сквозь зубы. — Оксана взломала систему оповещения. Того голоса, который мы слышим, не существует. Это запись, пущенная по циклу.

— А кислород...

— Кислород действительно отключают. Через девятнадцать минут мы начнём задыхаться. Через двадцать две — потеряем сознание. Через двадцать пять — умрём.

Он говорил так спокойно, будто речь шла о погоде на завтра: «Облачно, возможны осадки в виде смерти».

Мира почувствовала, как воздух вдруг стал тяжёлым. Это мог быть психосоматический эффект — а могла быть жестокая реальность. В любом случае, дышать становилось труднее с каждой секундой.

— Как мы выберемся?

— Единственный выход — лифт. Но его заблокировали дистанционно. Оксана не может его открыть — не её уровень доступа. Но она может держать его закрытым до тех пор, пока мы не...

Не договорил. Мира поняла и так — пока мы не сдадимся. Пока не признаем поражение. Пока не попросим помощи, и тогда нас поймают с файлом в руках, и исключение будет оформлено как «добровольный уход», а отец останется в тюрьме навсегда.

— Есть другой способ, — сказала она вдруг. — Ты говорил, что тепловизоры реагируют на разницу температур. А на что ещё они реагируют?

— На движение. На звук. На изменение электропроводности воздуха. А ещё... — он замер. Его глаза расширились — Мира впервые видела его испуганным по-настоящему, не замаскированным под ледяное спокойствие. — Ещё они реагируют на магнитное поле сердца.

— Что?

— Сердце человека генерирует электромагнитное поле, которое распространяется на расстояние до полуметра от тела. Тепловизоры «Харона» модернизированы — они оснащены сверхчувствительными магнитометрами, которые сканируют именно это поле. Их можно обмануть, если... если два сердца забьются в унисон. Идеально. С точностью до сотой доли секунды. Система воспримет это как один источник и перестанет блокировать лифт.

Мира смотрела на парня, не веря своим ушам.

— Ты предлагаешь нам синхронизировать сердцебиение?

— Это единственный способ активировать аварийный протокол разблокировки. Если система увидит два поля как одно, она решит, что в зоне поражения находится один человек — и откроет двери, чтобы эвакуировать «пострадавшего». Это баг. Я нашёл его два года назад. Не успел использовать.

— Потому что Элли...

— Потому что для синхронизации нужно не просто биться в одном ритме. Нужно чувствовать одно и то же. Мысль. Образ. Эмоцию. Без этого сердца не совпадут. А я... я не умею чувствовать. Я разучился.

Он опустил контейнер с файлом 7-Альфа на пол. Сел на корточки, прислонился спиной к стеллажу. Лицо побелело, как бумага, — не от страха смерти, а от страха того, что сейчас придётся сделать.

— Сядь напротив меня, — сказал он. — И смотри мне в глаза.

Она села. Их колени почти соприкоснулись. В ярком, безжалостном свете она впервые разглядела его по-настоящему — тени под глазами (он не спал не просто мало, он не спал вообще), мелкие шрамы на костяшках пальцев (от ударов о стены, поняла она, он бил кулаками в стены, когда никто не видел), родинку над левой бровью — единственное несовершенство на этом мраморном лице.