Анастасия Попова – Эмпатия. Нулевой контакт (страница 2)

Глеб стоял у дальней стены, впившись взглядом в сценарий переговоров, проецировавшийся прямо на сетчатку через линзы, вживлённые под веки. Мира заметила это только сейчас — тонкую серебряную нить на радужке, почти незаметную, если не знать, куда смотреть. Имплант класса «Гекатонхейр» — стоимостью как небольшой самолёт. С такими гаджем можно просчитывать варианты переговоров в реальном времени, анализировать микровыражения оппонента, прогнозировать ответные ходы за три секунды до того, как они будут озвучены.

Люди с «Гекатонхейром» не проигрывали симуляции. Они вообще не уступали ни в чем. Потому что перестали быть людьми в том смысле, который вкладывают в это слово поэты и влюблённые.

— Ты не умеешь плакать по заказу, — сказал Глеб, не поднимая глаз. Это было утверждение, а не вопрос.

— Откуда ты знаешь?

— Твоё лицо, когда ты смотрела на карту «Фаэтона». Микровыражение боли длилось 0,3 секунды, затем сменилось гневом, затем — контролем. Если бы ты умела плакать по заказу, ты бы выбрала слёзы сразу. Ты не выбрала. Значит, не умеешь.

Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Её не анализировал никто с такой пугающей точностью. Даже со следователями, которые допрашивали отца, было проще.

— И что теперь? — спросила она. — Отстранишь меня?

Он поднял голову. Их взгляды встретились — Мира вдруг поняла, эти серые глаза не пустые. Они переполнены. Просто тем, что в них плещется, нельзя дать имя, потому что у этого нет имени на человеческом языке. Только на языке машин — «фоновый шум», «нерелевантные данные», «ошибка компиляции».

— Нет, — сказал он. — Я научу тебя плакать.

Произошло то, чего Мира не могла представить даже в самых страшных, кошмарных фантазиях. Подошёл вплотную — так близко, почувствовала тепло его тела (парадокс: все называли «ледяным принцем», а он был горячим, как печь) — положил ладонь ей на затылок. Не грубо. Не нежно. Каким-то третьим способом, для которого в языке не найдётся слов.

— Закрой глаза, — приказал он, гипнотически, словно удав обвивающийся вокруг тела жертвы. — Представь, я — твой отец. Я стою в той самой комнате. Ко мне пришли люди в серых костюмах. Они спрашивают, где ты. Если я скажу правду, меня убьют. Если совру, убьют тебя. У меня есть три секунды на ответ. Что я выберу?

Девушка не успела разобрать происходящего. Тело среагировало раньше, чем мозг — спазм в горле, жжение за веками, первый солёный ручеёк, сорвавшийся с ресниц. Заплакала. Не по заказу. Не контролируя. Просто — сломалась. Опять. Как тогда, четырнадцать лет назад, когда увидела, как увозят отца.

— Открой глаза, — тихо сказал Глеб.

Она открыла. Его лицо было в сантиметре от её лица. На щеке блестела капля — слеза, случайно сорвавшаяся с ресниц и долетевшая до него. Он не стёр её. Он смотрел на неё пристально, но немного иначе, в его глазах впервые за всё время Мира увидела не пустоту. Она увидела ужас.

Не страх перед ней. Страх перед собой.

— Теперь ты умеешь, — сказал он, голос дрогнул. — Включай эту память каждый раз, когда понадобятся слёзы. Каждый раз, когда я скажу «плачь» — вспоминай, как я спросил тебя про отца. Сможешь?

Кивнула. Не могла говорить. Язык прилип к нёбу, как сухой лист.

Парень убрал руку с затылка. Сделал шаг назад. На его лице снова воцарилась маска — та самая, которую носила вся академия: вежливое, безупречное, мёртвое спокойствие.

— Репетиция окончена, — произнёс он уже обычным, ледяным тоном. — Завтра в 8:00 — первая симуляция. Не опаздывай.

Вышел. Дверь закрылась с гидравлическим шипением.

Мира осталась одна в сером кубе. Стены давили. Всё ещё плакала, но уже не понимала — от боли или от того, что случилось между ними минуту назад, была готова ко всему, но этого совсем не планировала, пыталась отрицать каждой клеточкой своего ещё дрожащего тела. Как же так, ведь физические касания не предусмотрены ни одним из параграфов «Правил нулевого контакта».

Бросила взгляд на камеру в углу. Красный глаз не моргал.

Глава 2. Тепловая ловушка

Академия «Астрея». Архивное хранилище уровня «Харон». 17 ноября. 23:47.

Архивное хранилище уровня «Харон» находилось на семь этажей ниже уровня моря. Мира узнала об этом, когда лифт, в который они с Глебом вошли пятнадцать минут назад, миновал отметку «B4» и продолжил падать вниз с лёгким, почти ласковым гудением. С каждой секундой спуска воздух становился плотнее — система кондиционирования здесь работала на пределе, выкачивая из бетонных глубин запах плесени и машинного масла, смешанный с чем-то металлическим, почти нестерпимым.

— Архив «Харон» содержит документы, которые академия не может уничтожить, но не хочет хранить на поверхности, — пояснил Глеб, не глядя на неё. Его голос отражался от зеркальных стен лифта, множился, превращаясь в шёпот десятка безликих теней. — Сюда спускаются только раз в год. Для инспекции. Охранная система здесь устаревшая, но избыточная — тепловизоры, датчики движения, акустические сенсоры. Если ты дышишь — они тебя слышат. Если твоё сердце бьётся — они тебя видят.

Мира сжала в кармане куртки пластиковую карту-ключ, которую всучил куратор перед спуском. На тяжёлом глянце разместилась надпись: «Разовый доступ. Цель: изъятие файла 7-Альфа. Время: 30 минут. Нарушение временного лимита карается автоматической блокировкой выхода». Девушка не спросила, что означает 7-Альфа. Успела понять, что вопросы в академии — слабость. А слабость приравнивалась к измене.

Но одно она спросить всё-таки решилась:

— Почему нас отправили вдвоём? Архивный доступ обычно дают одному.

Глеб наконец повернул голову. Его лицо в тусклом свете лифта казалось вырезанным из мрамора — таким же белым, неподвижным, древним. Только глаза жили. Слишком ярко для человека, который, по слухам, спал по четыре часа в сутки и никогда не видел снов.

— Потому что файл 7-Альфа весит два терабайта в запакованном виде. Один человек не вынесет его физически — нужны двое, чтобы нести контейнер. А ещё потому, что Оксана Лебедева — та самая, которая будет играть против нас в симуляции — подкупила кого-то из техников и изменила настройки вентиляции. Там, внизу, через десять минут после нашего прибытия отключат подачу кислорода. У нас будет ровно двадцать минут, чтобы найти файл и выбраться, прежде чем мы начнём задыхаться.

Мира почувствовала, как пол под ногами качнулся — но это, конечно, просто лифт замедлялся перед остановкой.

— Ты знал об этом и всё равно согласился спуститься?

— Да.

— Почему?

Он помолчал. Лифт остановился. Двери разъехались, выпустив студентов в длинный, уходящий в темноту коридор, стены которого были покрыты чёрной резиной — звукоизоляция. Шаги стали беззвучными, как будто они шли по вате.

— Потому что файл 7-Альфа — доказательства того, что отец Оксаны финансирует военные перевороты в трёх африканских странах. Если мы его достанем, симуляция выиграна ещё до начала. Оксана лишится рычагов давления. А ты — он запнулся. Это было так непохоже на него — на Глеба Вандербильта, который никогда не делал паузы, даже когда произносил фразы на восьми языках подряд. — А ты сможешь обменять этот файл на свободу своего отца.

Мира замерла посреди коридора.

— Откуда ты знаешь про отца?

— Я знаю всё про всех, Соколова. Знаю, что ты ела на завтрак три года назад. Знаю, какой у тебя уровень кортизола в крови сейчас — 217 наномолей на литр, что выше нормы на сорок процентов. Знаю, что ты плачешь в душевой кабине по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Но акустика в этих стенах... — он не договорил.

Она вдруг поняла, что не злится. Не боится. Чувствует что-то другое — то самое, чему нет имени. Благодарность? Нет. Благодарность слишком просто. Это было похоже на то, как если бы ты шёл по тонкому льду, зная, что под тобой бездна, и вдруг кто-то протянул руку и сказал: «Я тоже здесь тонул. Держись».

Будь камнем, — прошептал внутренний голос тембором отца. Камни не тонут.

Она не ответила. Просто пошла дальше.

***

Архивное хранилище встретило их холодом.

Температура здесь была минус пять — специальный режим для сохранения магнитных носителей. Мира почувствовала, как пальцы начинают неметь. Она не взяла перчаток — кто знал, что архив будет похож на морозильную камеру?

Глеб, как всегда, был готов ко всему. Извлёк из внутреннего кармана пальто тонкие чёрные перчатки с подогревом — девушка заметила микроскопические нити, вплетённые в ткань, — и протянул их ей.

— Надень. Обморожение пальцев снижает точность сенсомоторных реакций на семьдесят процентов.

Надела. Перчатки были тёплыми — и огромными. Ладони утонули, как руки ребёнка в отцовских варежках. Она вдруг подумала: «Интересно, его руки тоже такие большие?» — и тут же мысленно себя одёрнула. Запрещено. Всё запрещено. Даже мысли запрещены.

— Следуй за мной, — бросил Глеб, включая налобный фонарь. Луч света выхватывал из темноты ряды металлических стеллажей, уходящих вверх на десять метров. На полках — тысячи боксов, маркированных непонятными шифрами: Q-19, R-44, X-12, S-7. — Файл 7-Альфа должен быть в секторе G, подсектор 3, ячейка 47. Нам туда.

Пошёл вперёд быстрым, бесшумным шагом. Мира едва поспевала. Дыхание вырывалось белыми клубами пара — видимое в свете фонаря, осязаемое, слишком человеческое. Глеб дышал иначе — коротко, поверхностно, почти незаметно. Будто не доверял даже воздуху.