Анастасия Попова – Эмпатия. Нулевой контакт (страница 1)
Анастасия Попова
Эмпатия. Нулевой контакт.
Глава
Глава 1. Нулевой протокол.
Чёрный монолит главного корпуса стоял на утёсе так, будто скала выросла вокруг него, пытаясь поглотить чужеродное тело. Архитектор, проектировавший «Астрею», говорил на презентации: «Это здание не должно нравиться. Оно должно напоминать о неизбежности». Через три года его нашли мёртвым в собственной мастерской. Вскрытие показало остановку сердца без каких-либо физиологических причин. Банально и весьма прозаично. Ходило много слухов, о плате кровью, проклятии древних мастеров, не позволении превзойти себя, но именно этот величественный триумф бетона остался последним неповторимым шедевром его карьеры. Кто-то из выпускников шепнул тогда: «Астрея не прощает тех, кто придал форму её бесформенной жестокости».
***
Мира знала эту историю. Слышала сотни вариаций от невероятно диких, не имевших в основе ни капли здравого смысла, до абсолютно реалистичных и правдоподобных — за месяц до поступления, лёжа на продавленном диване в съёмной квартире на окраине Мурманска, нашла в слитых документах файл под грифом «Морфей». Психологические портреты всех выпускников «Астреи» за последние сорок лет. Распределение по оси «эмпатия — эффективность». График, показывал обратную корреляцию с пугающей точностью: чем выше поднимался ученик по рангу, тем ниже падала способность распознавать страх и боль в глазах другого человека. На место эмпатии, возвысившей нас как венец природы, пришла склонность к манипуляциям, цинизму и сухому расчёту, без эмоций, чистый нарциссизм, человек - средство ведущее к цели. Пугающая реалия современной дикой жизни построенной на законах макиавеллизма.
К выпускному курсу элита академии демонстрировала показатели, характерные для психопатов с высоким функциональным интеллектом.
Мира подумала: «Они не ломают людей. Они их вычитают. Как уравнения. Убирают переменные: боль, стыд, сочувствие, за ненадобностью».
Даже не подозревала, что очень скоро её саму начнут доктринировать.
***
Сейчас, стоя перед массивными дверями зала симуляций, девушка чувствовала, как инфракрасный датчик в сорок седьмой раз за день сканирует лицо с отпечатком серой тени бессонной ночи. Она научилась не напрягаться под суровым немигающим оком, в заострившихся чертах читалось торжество человека, отдавшего без остатка всего себя главному делу жизни. Научилась держать пульс в диапазоне 68–72 удара — золотая середина, алгоритмы считывали «нейтральным состоянием».
Семь дней тренировок. Семь дней оттачивала умения в душевой кабине, считая удары на запястье: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Как мантру. Как молитву. Как заклинание против демона, которого звали «человечность». Словно стирая живое лицо, которое, казалось, улавливало малейшее колебание боли и радости. Мягкое, открытое, тёплое, с тем редким светом добра, который струится откуда-то из глубины. Взамен, словно художник одержимый финальным аккордом, натягивала тесную маску безразличия.
Сквозь пожелтевшую бумагу последнего письма отец словно говорил с ней: «Будь камнем. Камни не предают». Ей было четырнадцать, когда она его получила — за четыре дня до того, как в их счастливую жизнь ворвались люди в серых костюмах без опознавательных знаков. Он был дипломатом. Подписал не ту бумагу. Или не подписал ту, которую нужно. Мира так и не поняла, в чём именно состояло его преступление. Но хорошо запомнила фразу, которую хладнокровно сказал следователь, обыскивавший квартиру: «Ваш отец слишком много чувствовал. В нашем мире это тяжкое преступление». Жестокий прагматик смотрел на него с высока, как на хрупкий бумажный кораблик заброшенный в бурлящий поток битого стекла, как на нелепую ошибку эволюции, не понимая, что быть человеком - это не слабость, а забытый манифест того, какими мы задумывались изначально.
Теперь она стояла здесь, в сердце этого мира, и пыталась не чувствовать. Это было похоже на попытку не дышать. Двери разъехались с тихим шипением, и Мира вошла в амфитеатр.
Сорок восемь студентов. Сорок восемь идеально выглаженных воротников. Запах дорогого парфюма, смешанный с озоном от работающих голографических проекторов. В центре зала парила трёхмерная карта вымышленного государства «Фаэтон» — территория размером с Францию, население три миллиона цифровых граждан. Для академии эти три миллиона были не людьми даже в симуляции. Они были метрикой. Коэффициентом. Строчкой в отчёте об эффективности.
Симуляция «Давос-2071» считалась самой сложной в годовом цикле. Правила: две команды по два человека («ястреб» и «голубь», хотя внутри академии эти роли назывались иначе — «Клинок» и «Щит») должны убедить противника в своей готовности уничтожить собственное население ради ресурсов. Парадокс, который преподавали здесь как высшую дипломатическую добродетель: «Только тот, кто готов убить всех своих, достоин вести переговоры с чужими».
Мира узнала, что её партнёром будет кто-то из ранга А. Предполагала, что этот кто-то имеет право её отстранить, если сочтёт «эмоционально нестабильной». Осознавала, отстранение — автоматическое исключение. А исключение — возвращение в Мурманск, где её уже ждёт не продавленный диван, а бетонный пол в следственном изоляторе. Отец под пытками назвал её имя. Не предавал. Сломался. Камни, как выяснилось, иногда трескаются.
Мира не винила отца. Корила только себя за то, что до сих пор умела плакать.
— Студентка Мира Соколова, сектор F-12, назначена в пару с Глебом Вандербильт сектор А-1.
Голос разнёсся по залу, наполнив душу трепетом. А-1. Мира почувствовала, как её тренированный, закованный в корсет воли пульс — подскочил до девяноста. Девяносто два. Девяносто пять. Она сжала запястье. Раз-два-три-четыре. Будь камнем. Камни не бьются.
Из тени дальнего конца зала, вышел он. Время замедлило свой ход, подчиняясь уверенному шагу. От его обжигающего взгляда у доброй половины девчонок академии перехватывало дыхание: идеальные волосы, хищный разлёт тёмных бровей и лёгкая, чертовски уверенная усмешка на чувственных губах. Грация выдавала врождённого победителя, закинув куртку за плечо он двигался к ней, глубокие, гипнотизирующие глаза, казалось, знали обо всём безмолвном обожании, которое шлейфом тянулось за ним по коридорам.
Глеб Вандербильт обладал той страшной красотой, которую можно сравнить лишь с хирургическим инструментом — безупречный, стерильный, смертельный. Высокий. Плечистый, ткань костюма, стоила больше, чем Миры стипендия за три года. Волосы цвета воронова крыла зачёсаны назад с геометрической точностью. Глаза — серые, почти прозрачные, как лёд на Байкале в феврале. В них не было жестокости. В них не было ничего. Именно эта пустота пугала сильнее любого оскала.
Он остановился в трёх шагах. Инфракрасные датчики синхронно мигнули красным — считывали температуру тела, частоту дыхания, микросокращения лицевых мышц.
— Соколова, — произнёс он. Это не было приветствием. Это было считыванием данных с идентификационной карты. Глеб говорил так, будто озвучивал результаты лабораторного анализа.
— Вандербильт, — ответила она тем же тоном, хотя внутри неё всё кричало.
Он моргнул. Один раз. Медленно. Мира знала, что этот жест в языке тела означает «удивление» — на долю секунды его система дала сбой. Видимо, не ожидал, что студентка из F-12, сектора для «неэлиты» и «квотников», будет обращаться к нему без дрожи в голосе.
— Приступим к брифингу, — сказал он, разворачивая голографический планшет. — Твоя роль — Щит. Ты будешь плакать. Ты будешь умолять противника о пощаде. Ты создашь образ слабости, под прикрытием которой я нанесу удар. Это стандартная схема 47-В, «Хищник и жертва». Вопросы?
Мира посмотрела на карту «Фаэтона». Три миллиона цифровых граждан. У неё внутри что-то сжалось — не в груди, а где-то глубже, там, где рождаются решения, которые потом называют «иррациональными».
— Один вопрос, — шепнула она. — В схеме 47-В жертва умирает в конце. Кто играет жертву по-настоящему?
Парень замер. Лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул. Но девушка вдруг поняла, что тренированное чутьё, выросшее в мурманских подворотнях, где ложь была единственной валютой, а правда — роскошью, которую никто не мог себе позволить, зафиксировало странную аномалию: его пульс, который она слышала — как? откуда? — участился.
Ответил не сразу.
— В этой академии, Соколова, жертва всегда одна. И это не человек. Это человечность. Приступаем к первой репетиции через десять минут. Звуконепроницаемая комната 12. Не опаздывай.
Развернулся и ушёл, не оглядываясь. Шаги были бесшумными — тренировка, доведённая до автоматизма. Хищник не должен создавать лишних звуков.
Мира осталась стоять посреди зала, глядя на парящую карту «Фаэтона», и вдруг подумала, что эти три миллиона цифровых людей — счастливее её. У них нет сердца. У них нет пульса, который предательски выпрыгивает из-под контроля, когда мимо проходит мальчик с глазами бездонного колодца.
С силой сжала запястье. Раз-два-три-четыре. Шестьдесят девять. Семьдесят. Семьдесят один. Камень. Почти поверила в это.
Звуконепроницаемая комната 12 оказалась кубом из серой стали без окон. Только две лампы дневного света, встроенные в потолок, и видеокамера в углу — глаз, который никогда не моргает. Запах озона и дезинфекции. Мира подумала, что так, наверное, пахнет в операционной, когда пациент уже под наркозом, а хирург точит скальпель.