Анастасия Писченкова-Шипинская – Золушка: ребенок, изменивший судьбу целых поколений (страница 4)

– Где наша дочь? – спросил он вслух.

Кириллов громко выдохнул, словно выпустил из лёгких целый поток накопленного раздражения. Он сунул руки в карманы, словно ища там ответ на вопрос, который сам себе ещё не сформулировал.

– Пу-пу-пу-у, – пробормотал он. – Ладно. Сейчас приведу.

***

– Лена, – прошептала Екатерина Андреевна.

Её дочь стояла перед ними, измождённая, во взгляде её было нечто невыразимое – смесь отчаяния, стыда и безграничной любви.

– Привет, мама. Привет, папа.

Тут напряжённую тишину кабинета буквально разорвал хор глухих и пронзительных рыданий. Только Золушка и капитан Кириллов остались невозмутимыми: ребёнок не понимал, что происходит, капитан же ощущал себя героем сериала.

– Знаете, господа, до Нового года осталось сорок восемь часов. Я хочу домой, к детям и жене, встретить праздник. Мне не до ваших семейных секретов, не до разбирательств в ваших запутанных отношениях. Если ситуация не начнёт проясняться прямо сейчас, я вызываю следователей. Будет уголовное дело, а вы, Елена, поедете «отдыхать» в камеру. Даю вам последний шанс всё рассказать.

Здесь все строго посмотрели на Алексеича. При этом в каждом взгляде читалась своя причина: Екатерина Андреевна не до конца верила в происходящее, Николай Степанович хотел поговорить с дочерью и укрыть её ото всех бед, дети хотели домой, а Елена явно стыдилась теперь своего положения ещё больше. Она захлюпала носом, сглотнула слёзы, резко вытерла ладонями лицо и на выдохе сказала:

– Ладно. С чего начать?

– С начала! – выкрикнул капитан.

ГЛАВА 3

Принято считать, что в конечном счёте мир делится два типа людей. На тех, кто аккуратно сидит на краешке дивана, не смея замарать обивку своими неуклюжими действиями и потревожить покой других, и тех, кто разваливается на диване во весь рост и оставляет повсюду крошки. Но, знаете, есть и третий тип – те, кто, словно запыленные портреты на дальней стене, молчат. Молчат так глубоко и основательно, что кажется, будто их не существует. Их голоса звучат как шёпот ветра, если вообще звучат. Они не оставляют крошек, не оставляют следов, не оставляют впечатлений.

Елена была как раз из третьего типа. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Лена всегда молчала.

И когда в её детстве отец воспитывал кулаками мать, а потом и её, а на следующий день приходилось идти в школу в синяках. И когда одноклассники смеялись над её бедным костюмом. Лена молчала на дискотеках, где парни щипали симпатичных девчонок за зад и делали им пацанские комплименты, а её сторонились. Молчала, когда не звали на дни рождения, не приходили в гости, не разделяли ни печали, ни радости. Замуж Лена вышла по тому же принципу.

И теперь, когда полицейский просил Елену рассказать всё с самого начала, она не знала, где это самое начало. Вероятно, стоило начать с момента, когда, будучи маленькой девочкой, она впервые усвоила урок: смириться безопаснее, чем раскрыть рот и пойти против течения. Но когда именно случился этот момент?

***

В деревне, где родилась Лена, были свои правила. Центром деревенской жизни всегда находилась семья Паши.

Афанасьевы. Фамилия звучала как отголосок чего-то крепкого, надёжного, уходящего корнями в самое сердце земли. Они были своего рода аристократами этой маленькой деревенской республики.

Отец Паши, Григорий Петрович, строил в округе дома под ключ. Это были не просто дома, а огромные коттеджи, виллы, где, как казалось, можно было пережить любую непогоду и за окном, и в душе. Он был мастером своего дела, человеком, который мог создать что-то весомое и прочное. Его руки, покрытые прожилками вен, рассказывали истории о каждом построенном доме, о каждой забитой свае, о каждом уложенном кирпиче.

Паша был внешне похож на отца, но с какой-то своей, едва уловимой нотой. Он всегда работал с какой-то меланхоличной сосредоточенностью, словно делал это потому, что так положено, а не по велению сердца. Высокий и молчаливый, Павел казался тенью отца, которая неотступно следовала за ним, поэтому тоже часто молчал.

Лена знала Пашу с детства. Она была красивой, но бесприданницей.

Мама Лены, Екатерина Андреевна, работала дояркой, а папа, Николай Степанович, – водителем на местной ферме. Её семья занимала более скромное место в деревенской иерархии. Они были теми, кто приносил воду, кто вспахивал поля, кто следил за скотом.

Екатерина Андреевна была женщиной с сильными руками и добрым сердцем. Она усердно работала с утра до вечера то в огороде, то в хлеву, то на кухне. Она говорила мало, но делала много. Её покрытые мозолями руки были словно продолжением земли, которую женщина, казалось, чувствовала всем телом. В её печальных глазах словно отражалась вся её жизнь, все её надежды и горести.

Николай Степанович был мужчиной немногословным и суровым. Он не разбрасывался словами, словно это были редкие драгоценности. С утра до вечера и в любую погоду работал в поле. Он словно был единым целым с землёй, и казалось, что он понимал её язык лучше, чем человеческий. Его загрубевшие от тяжёлой работы руки были сильными и надёжными, а глаза, серьёзные и сосредоточенные, будто выискивали в бескрайнем небе ответы на вопросы, которые он не задавал вслух.

Жаловаться в семье Лены было не принято. Но и менять что-либо никто не хотел. Правильным считалось надеяться и благодарить за то, что имеешь. Слов «не хочу» не существовало в принципе. Зато были слова «надо», «должны», «так положено».

Поэтому, когда Паша сделал Лене предложение, за закрытыми дверями состоялся такой диалог.

– В смысле замуж за Павлика не хочешь? Какой университет? Ты с ума сошла? – Слова Екатерины Андреевны прозвучали, словно удар хлыста.

– Мам, но мне всего семнадцать лет.

– И что? Ты хочешь с пяти утра корову доить? Мы не для такой жизни с отцом тебя растили.

Это был единственный раз, когда Лена попыталась открыть сердце, поделиться сомнениями, но мать такое поведение не приняла. Екатерина Андреевна искренне не понимала, как можно отказаться от такой судьбы: жить в достатке в городе, уехать из этого захолустья, не работать, смотреть за домом и собой. Ей казалось, что Лена, подобно молодому цветку, собирается вырваться из-под тяжёлого камня. И разве можно хотеть под этим камнем оставаться?

Папа Лены, который этот разговор слышал, тоже ничего не сказал. Он, как всегда, придя после работы, развалился в своём кресле, закинув ноги на специальный стульчик, и практически сразу задремал. Телевизора тогда в семье ещё не было. Его подарит Паша в качестве выкупа за невесту.

Но чем обернётся в итоге брак, ни Екатерина Андреевна, ни Николай Степанович, ни Паша, ни сама Лена тогда представить не могли.

***

После свадьбы Лена с мужем переехали в город.

– Внукам! – довольно сказал свёкор, вручая ключи от просторной трёшки в новостройке.

И с первым поворотом замка жизнь молодой семьи действительно изменилась – в лучшую сторону. Лена стала ходить на шопинг, завела модных подруг, родила детей в модной клинике, пошла на йогу, пилатес, танцы… Она занимала себя чем угодно, лишь бы не задавать лишних вопросов Паше, а быть примерной женой, быть благодарной. Она не лезла в их семейный бизнес. По разным причинам. Но основную вы уже знаете. Жизнь была стабильной, размеренной и предсказуемой.

Но, как это часто происходит, затишье предвещает сильнейшую бурю.

***

Шесть лет назад, в пятницу, в канун Нового года, Лена вместе с маленькой Машей пораньше забрала старшую Катю из сада. По дороге они зашли за продуктами, не спеша поднялись на свой этаж, неторопливо разделись, и Лена принялась греть ужин. Вдруг в квартиру стали сильно стучать.

Григорий Петрович забежал в гостиную не разуваясь и кинул на пол спортивную сумку со словами:

– Это всё, что есть. Забирай.

– Я не понимаю, что происходит, – растерянно сказала Лена.

– Не время задавать вопросы. Бери основное и уезжай. Пашу задержали. Он обидел серьёзных людей. Билеты на самолёт я взял. Давай, хватай детей, подвезу.

Лена сжала губы. Ей не хотелось расставаться с новым укладом, с этой квартирой, с мечтами, которые она успела построить.

Но могла ли она в тот момент возразить? Впервые в жизни взять и возразить? Не могла и ненавидела себя за это.

– Тебя там встретят друзья нашей семьи. Не волнуйся, – твёрдо сказал свёкор и вышел на улицу ожидать, пока Лена соберёт детей и спустится, чтобы сесть в машину.

Чуть позже Григорий Петрович без слов проводит невестку с внуками до терминала и бросит на прощание короткое: «Будьте осторожнее».

И даже на это Лена ничего не скажет, а только сильнее обнимет детей, глубже вздохнёт и мысленно проговорит себе слова отца, которые он повторял в её детстве чаще, чем следовало: «Значит, так надо».

ГЛАВА 4

Николая Степановича разбудил тычок. Показалось, будто жена отбила ему бок. Сквозь слипшиеся ресницы он увидел Екатерину Андреевну.

– Вставай, лежебока, – строго сказала она. – Дела ждут, а ты развалился, как медведь в берлоге.

Николай Степанович кряхтя сел на кровати. Екатерина Андреевна уже подошла к печке. Она присела на корточки, достала из кармана фартука сигарету, открыла заслонку, металлическими щипцами взяла уголёк и прикурила. Дым, словно метель, закружился вокруг её лица.

«Господи, – подумал Николай Степанович, – столько лет смолит, а всё дымом давится, как забулдыга. Не можешь нормально – не кури…» Он вздохнул. Не понимал дед, зачем она себя мучает. Но говорить ей об этом всё равно что пытаться развернуть корову на льду. Бесполезно переубеждать человека, который последние пятьдесят лет уверен в своей правоте.