Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 20)

Моя комната. Комнаты. Целая анфилада. Только моя!

Мама вышла на середину зала, придирчиво огляделась. Сияющий паркет, обои из кремового шёлка с рельефным узором, лепнина на потолке.

— Здесь будет кабинет и приёмная, — постановила она, — Тут сможешь учиться, читать, отрабатывать пройденное. Ток энергии закольцован, давление не будет ощущаться столь остро, вложенные в предметы зачарования будут работать чуть дольше. Пожелания по рисунку паркета, оттенку обоев? Освещению? Занавескам?

— Пол и стены мне и так очень нравятся! Свободно и строго. Для света — люстру? Мы можем поискать в магазинах подходящую, я видела такие, с плафонами в форме цветов. А занавески… синие?

Как выяснилось, раскопки в магазинах нам не грозили. Мама достала всё из того же рукава зеркало на тяжёлой подставке. Почти в полный мой рост в высоту, и столько же в ширину. Массивная бронзовая рама испещрена рунным узором.

Айли поставила меня перед собственным отражением и приказала представить ту люстру, которую я хотела бы видеть именно в этой комнате. Я скептически наморщила нос, но нарисовала в воображении некий светильник. Расплывчатого, обобщённо-музейного типа.

И тут мама вдруг протянула руку в зеркало и достала из него ту самую, воображаемую люстру! Антикварного вида чудовище полтора метра в обхвате, из позолоченной бронзы. С висюльками.

Я поначалу совсем обалдела. А затем поспешно замахала руками: нет, этот ужас барочный — не то! Я схалтурила, плохо представила, всё должно выглядеть вовсе не так!

— Ну же, Ольха моя! — осуждающе сказала мама, засовывая разлапистое чудище обратно в стекло. — Будь внимательней. Артефакт работает от силы чарующего, и здесь, в тяжёлом мире, жрёт её особенно жадно. На сотню переделок нас с тобой просто не хватит.

— Но что это? — я никак не могла поверить своим глазам и по-идиотски тыкала пальцем в обычную, с виду, поверхность. — Как такое вообще возможно?

— Зеркало Ауда. Его ещё называют зеркалом богатств. Довольно редкая и дорогая игрушка, чья репутация, я считаю, сильно раздута. Оно имеет на самом деле массу ограничений. Для создания золота сожрёт столько сил, что проще взять сито да пойти руками намыть! Но для такой задачи, как подбор мебели в мире, где предметы обстановки в любом случае не могут быть артефактами, подходит идеально. Здесь всё зависит от нашего воображения. Так что, Ольха моя, ты постарайся.

И на этот раз я постаралась. Прищурив глаза, со всей мочи представляла себе парадную люстру своей мечты. Тёмный, чуть тронутый зелёной патиной металл. Непрерывный, перетекающий из одной детали в другую узор листьев. Точно ночные цветы — плафоны из матового стекла.

Убедившись, что зеркало отражает что-то достаточно близкое к моей идее, кивнула маме, и та извлекла воплощённую мечту наружу. Получилось не совсем так, как мне представлялось. Точнее, совсем не так. Но светильник был элегантен, лаконичен и близок к воображаемому если не в деталях, то по общему стилю. И это было законченное, доведённое до ума изделие. В котором, к слову, начисто отсутствовала электрическая начинка (видимо, потому, что кое-кто о ней совсем не подумал).

Кстати. А есть ли вообще в «отражённых» комнатах электричество? Выключателей-то на стенах не видно.

В ответ на моё явное недоумение мама покровительственно улыбнулась. Достала из рукава стеклянный шарик, размером где-то с напёрсток. В глубине его был запаян узор из свёрнутой золотой нити. Тоже руна? Только, похоже, объёмная.

— Почувствуй его, Ольха моя, — мама положила прозрачную бусину мне на ладонь, накрыла сверху своей. — Почувствуй спящую силу. Позови её. Призови.

Я чувствовала. Она действительно будто спала, жемчужина света, готовая вспыхнуть вложенным потенциалом.

— Свет! — приказала я. И сияние хлынуло меж наших рук, пробиваясь меж пальцев и даже сквозь плоть, позволяя разглядеть рисунок костей и суставов.

— Тьма, — призвала я. И всё тут же погасло.

Мама достала ещё полдюжины таких бусин и вложила их в плафоны, выполненные в виде белых бутонов. Затем небрежным жестом заставила люстру взмыть под потолок и зацепиться за крюк.

— Свет, — короткий приказ, и комнату залило тёплым сиянием. А я вдруг подумала, что папе, наверное, будет не очень удобно. Зимой рано темнеет, ему, если захочет зайти, понадобится фонарь. Или свечи?

Бытовая беспомощность, так он сказал. Я пока ещё смутно начала понимать.

— Ну что? — с весёлым вызовом глянула мама. — Продолжим?

И мы продолжили.

Это растянулось, наверное, часа на три. Терпение Айли стало вдруг безграничным. Жестом сказочной феи она взмахивала рукавами, доставая из них всё новые чудеса. Двигала шкафы из одного угла в другой, а потом обратно. Переставляла стол в сторону от окна, чтобы свет падал наиболее удобным образом. Разбирала книги из сундуков госпожи Гипатии и развешивала наряды из сундуков мастера Каарины.

Занавески в спальне мы меняли раз пять, чтоб подобрать идеальные по оттенку, узору и плотности. Но в итоге у меня всё одно осталось смутное чувство неправильности. Что-то с тканью было не то.

Ширму у кровати переделывала трижды: хотелось непременно из золотого сандала, но как он пахнет и выглядит, я знала больше по описаниям.

В процессе мама учила меня взаимодействию с волшебным зеркалом: чувствовать, как оно тянет силу (просто чудовищно!), как касается разума (будто появляется в мыслях дополнительное отражение), как влияет на волю и выбор (очень тонко, поди-ка заметь). А главное, она показала, как это взаимодействие пресекать. Ты будто бы собираешь себя, заключаешь в невидимую скорлупу, так, чтоб ни жизненная энергия, ни эмоции не прорывались наружу. Закрываешься изнутри — и могучий артефакт напротив оказывается обычным стеклом.

Упражнялась я долго. В какой-то момент бедное зеркало от попыток воплотить смутные мечтания начало плевать искрами. Ночником в стиле Тиффани оно откровенно запулило горе-дизайнеру в лоб. Это был увесистый такой намёк, что пора и честь знать.

Я рухнула на кушетку, чувствуя, как дрожат от усталости руки и ноги, как липнут ко лбу мокрые от пота короткие пряди. Голова немного кружилась, и страшно хотелось пить. По итогам всех усилий мы обставили две комнаты: кабинет и спальню.

— Не могу больше, — выдохнула я, с ужасом думая о ещё одной зале.

— И не надо, — покладисто согласилась мама и протянула кубок с водой. — Там всё будет не так и вообще по-другому. Возьмёмся на свежую голову.

Я пила божественный прохладный нектар и с изумлением оглядывалась вокруг. Получилось… Ну, в общем, заметно, что в нашей школе любят экскурсии по дворцам и музеям. И что оставили они в юном сердце неизгладимый след.

Зеркало Ауда честно пыталось воспроизвести всё заказанное. М-да.

— Нужен, наверное, хорошо развитый вкус, чтобы создавать интерьер с помощью этой штуки, — неуверенно сказала я. — И ещё чувство меры.

Мама с нарочито серьёзным видом кивнула:

— Ты сможешь позже внести изменения. Работа с зеркалом богатств — хорошее упражнение на концентрацию и визуализацию, а их тебе предстоит ещё много. Но и сейчас вышло неплохо. Нет, правда.

Я остановила на ней скептический взгляд, и Айли, не выдержав, захохотала. Лёгким облачком вскочила на ноги:

— Ну что? Пора на обед?

Я подпрыгнула, чудесным образом обретая новые силы:

— Да!

Мама порхала по кухне, готовя макароны по-флотски. И вот так, стоя ко мне спиной и сосредоточенно что-то помешивая, начала говорить:

— Я родилась в семье, негласно известной довольно кровавыми, первобытными практиками. И я была договорным ребёнком.

Нож в моей руке замер. Похоже, пришло время обещанных объяснений. И долгих рассказов.

Глубоко вздохнув, заставила себя вновь заняться салатом. Стараясь при этом не пропустить ни единого слова.

— Договора бывают разными, и с разными сущностями. Мой случай, по меркам Чёрного камня, вполне невинный. Был один знаменитый тёмный колдун — его сейчас называют Бёдмор, тебе это имя часто придётся слышать. Он пришёл к старейшинам моего рода и попросил открыть некие древние знания. Чёрному камню не с руки было ссориться с владыкой такой силы, и они согласились. В качестве выкупа назначили: зачать ребёнка с одной из дев рода. Позволить, чтобы дитя наследовало древнюю, сильную кровь отца, но принадлежало при этом только семье матери. Бёдмор поначалу вспылил, но позже вернулся и заключил сделку. Так на свет появилась я.

Я не знала, что на это сказать. И что думать.

Яркое летнее солнце свободно проникало в окно, заливало всё вокруг медовым теплом, грело плечи. Всё было так привычно, так до последней пылинки знакомо: выкрашенные белой краской шкафчики, светлые керамические чаши на полках. На столе в стеклянной вазе — васильки и полевые ромашки. В кухне, которую мама когда-то обставляла для себя, везде был — свет, свет, свет. В любом месте, где она оставалась надолго, воцарялись воздух и свет, я к этому так привыкла, что воспринимала само собой разумеющимся.

В обычном, уютном и ясном мире не было место той псевдоисторической дичи, о которой абсолютно спокойно рассказывала моя мать.

— Бёдмор после этого совершил ещё много разного: великого, непонятого и непростительного. Но речь не о нём. С самого детства, с возраста, когда была моложе, чем ты сейчас, я знала, что являюсь сокровищем своей семьи. И что, когда придёт время меня потратить, это будет ради чего-то действительно важного.