Анастасия Орлова – Общая история нас (страница 2)
Впрочем, очередной родительский спор Ромке был неинтересен. Она не знала, что такое психопат, и что такое труп, и о каком ребёнке они говорят. Ей просто хотелось имя. Другое. Не бабушачье. И не чьё-нибудь ещё. А своё собственное!
Она начала выдумывать себе странные имена, которыми её никто не хотел называть, и тогда мама, вникнув в проблему, предложила звать её не Риммой, а Ромой. Ромке понравилось. С тех пор Риммой её называли только незнакомые люди и очень нечасто: например, при выдаче диплома и паспорта. И вот год назад в её жизни появилась эта мерзкая Алевтина…
– Ничего себе па́рит! – присвистнул таксист, проезжая мимо разрытого между тротуаром и проезжей частью газона, над которым клубилось плотное и курчавое белое облако. – Опять, поди, разрыв, и горячую воду у кого-то отключили…
Ромка оторвала взгляд от экрана мобильника – всё тот же номер всё так же не отвечал.
– Подождите! – Она схватилась одной рукой за переднее сиденье и нетерпеливо подалась вперёд. – Давайте на улицу Дружбы, 13Б! Второй подъезд.
Таксист с сомнением на неё покосился.
– Это же в другую сторону. Мы почти доехали до Ленина.
– Я в курсе.
– По деньгам выйдет как за две поездки.
– Везите!
Ромка откинулась обратно на спинку сиденья и, захлопнув свой телефон-раскладушку, бросила его в клатч.
Подъехав по указанному адресу, таксист назвал итоговую сумму. Ромка вновь полезла в клатч, перерыла всё небогатое его содержимое, проверила даже внутренний кармашек на молнии, которым никогда не пользовалась, но нужной суммы так и не наскребла. Хреново! Однако у неё был с собой паспорт…
Ромка в зеркале заднего вида встретилась взглядом с таксистом и улыбнулась ему самой милой и беспомощной из всех своих улыбок.
В дверь пришлось звонить трижды: никто не открывал. Но Ромка была уверена, что Кит дома. Наконец – бряцанье ключей, щелчок замка, и на лестничную клетку старой панельки с разбитыми или перегоревшими лампочками вырвался тёплый домашний свет, встречающий гостью, словно пушистый мурчащий кот.
Ромка окинула взглядом стоящего в дверях Никиту и удивилась: он что, уже спал, что ли? Взъерошенный, в одних спортивных штанах, надетых явно впопыхах – даже шнурок не завязан, из-за чего они на его бёдрах сползли уже довольно низко, открыв поджарый живот. А потом спохватилась: сколько вообще времени? Машинально глянула на своё запястье, но часов там не нашла: к дискотечному платью они не подходили и потому остались дома. На их месте от резкого движения руки тихонько звякнули, выскользнув из-под рукава куртки, тонкие браслеты.
Кит подпёр голым плечом косяк и вопросительно приподнял одну бровь.
– Слушай, – выдохнула Ромка, – я знаю про эту кикимору с её подлючими просьбами, и к тебе у меня претензий нет, но на звонки мог бы и ответить.
– Ты звонила? – удивился Никита.
– Раз пятьсот!
– Наверное, забыл включить звук. Извини.
Ромка нетерпеливо закатила глаза и шагнула на порог, но Никита с места не сдвинулся и почему-то не спешил пускать её в квартиру.
– Так и будем в дверях торчать? – поглядела она на него сердито и практически в упор – для этого пришлось задрать голову.
Никита, по обыкновению, оставался невозмутим, но сейчас смотрел на Ромку как-то непривычно серьёзно. Глаза у него, кстати, были светло-голубые, неяркие – словно слегка подвыцветшие – с чёрным ободком вокруг радужки и тонкими янтарными прожилками от него к зрачку. Такие бывают у волков и котов, но волка Никита Ромке никогда не напоминал – скорее уж медведя: плюшевого, забытого на чердаке дачного дома в далёком солнечном детстве. Ну или кота, да. Не совсем домашнего, – скорее, того, который мышкует по подвалам, греется зимой на колодезных люках во дворе и подкармливается сразу у всей пятиэтажки. Ничей и одновременно «всехний».
– У тебя завтра свадьба, – сказал Никита. – Сейчас поздний вечер. Поезжай домой, выспись.
– Угу. – Ромка протиснулась мимо не шевельнувшегося Никиты в квартиру. – Эта мегера пох-рила мой девичник, я зла и расстроена, мне жизненно необходима чашка горячего чая, шоколадка и компания лучшего друга! – оправдывалась она, пока снимала куртку и воевала с обувным замочком. – У нас опять что-то прорвало, и отключили воду. Приму душ у тебя, мне нужно вымыть голову. Одолжишь футболку, чтобы переодеться?
Справившись со своей обувкой, Ромка выпрямилась, откинула упавшие на лицо чёрные прядки и уставилась на Никиту: прикусив губу и изображая «щенячий взгляд». Кит не продержался и пяти секунд: потеплел, усмехнулся, вздохнул – что, мол, с тобой поделаешь. Ромка шкодливо сморщила нос и деловито поспешила в ванную. И крикнула уже оттуда, щёлкнув изнутри шпингалетом:
– Футболку повесь на дверную ручку, пожалуйста! Ой, и полотенце, если можно… А, и у меня не хватило на такси, я оставила в залог паспорт, таксист ждёт внизу. Можешь доплатить ему сорок два рубля? Я верну.
Ответил ли что-то Никита, она уже не слышала, потому что на всю мощь открыла воду. Наверняка он просто молча пожал плечами и с лёгкой, типично кошачьей ленцой отправился выполнять Ромкины поручения.
Маленькую ванную быстро заволокло влажным паром, неуловимо, но очень вкусно пахнущим горячей водой, уютным субботним вечером из детства и совсем слегка – отсыревшей штукатуркой. Ромка разделась и осторожно ступила под рассеянную струю. Кожу сперва обожгло, но тело привыкло почти сразу, и стало хо-ро-шо. Почти спокойно. Лучше, чем дома.
Ромке было не привыкать к тарараму в собственной жизни, к неустроенности, неопределённости и постоянным провалам в попытках что-то наладить «как у людей». У неё не сложилось близких отношений с матерью, отца она видела в последний раз двадцать лет назад, а все подружки годились разве что для тусовок, но не для доверительных задушевных бесед.
Зато у неё был Кит, а у него для Ромки всегда находилось и время, и тёплое понимание, и поддержка, и даже подзасушенные зефирки: она ужасно любила их именно такими, с жёсткой корочкой сверху, но ещё с не совсем засохшим нутром. Ромка смеялась, что если бы она была едой, то именно вот такой зефиркой. И почему-то дома у неё насушить таких не получалось: они выходили то слишком мягкими, то, наоборот, «цементными». А вот Кит всегда держал у себя в кухонном шкафу запас доведённого до нужной кондиции зефира на случай её личного апокалипсиса.
Сейчас, конечно, не апокалипсис, просто предсвадебный психоз да происки мерзкой Алевтины, но сушёные зефирки лишними не будут.
Ромка приоткрыла дверь ванной, высунула в щель руку и нащупала на ручке с обратной стороны махровое полотенце и свежую, пахнущую стиральным порошком футболку. Ещё и шорты! Но они, разумеется, оказались ей, мелкой и тощей, велики да и бесполезны: футболка с плеча Кита была длиннее Ромкиного дискотечного платья.
После прогретой паром ванной в квартире показалось холодно. Ромка зябко повела плечами и прошла на кухню, залитую тусклым светом из-под жёлтого абажура. Никиты там не было, но на холодильнике висела записка, пришпиленная магнитом: «Спустился в ларёк, поставь пока чайник».
Ромка чиркнула спичкой, и под эмалированным чайником с тихим гулом расцвёл синий «лотос». Вода в чайнике тут же зашипела, а Ромка открыла холодильник и уставилась на полупустые полки.
– М-да, одними шпротами сыт не будешь…
Она взяла начатый и уже довольно чёрствый батон, предпоследнее яйцо, остатки пока ещё не скисшего (чудеса!) молока, отыскала у задней стенки холодильника, за банками шпрот, завалявшийся кусочек жёлтого сливочного масла, завёрнутый в хрустящую бумагу, с которой уже стёрлись все опознавательные надписи. Соль и сахар нашлись на столе.
Ромка извлекла из кухонного шкафа тяжёлую чугунную сковородку и, бросив в неё кусочек масла, поставила на огонь. Вгрызлась в сушёную зефирку, взбила в миске яйцо и смешала с молоком, добавив соль и сахар. Накромсала щедрыми кусками батон, обмакнула в яично-молочную смесь и выложила на сковородку в уже шкворчащее масло.
По кухне поплыл аппетитный сладко-сливочный запах тонкой золотистой корочки, схватившейся на белой булочке. Как в детстве! Ромка выключила закипевший чайник и, сняв с крючка лопатку, перевернула поджарившиеся с одной стороны кусочки хлеба.
В коридоре щёлкнул замок. Ромка с предвкушением прислушалась.
– М-м-м, обалдеть! – донеслось Никитино блаженно-воодушевлённое, и Ромка улыбнулась, довольно тряхнув головой. Не зря пришла!
Как у неё никогда не выходило правильно подсушить зефир, так и у Никиты не получалось пожарить хлеб так, как это делала его мама. А Ромка умела – само как-то получалось – и знала, что у Кита это самое любимое блюдо, которое, если и не спасёт весь мир, то личный апокалипсис предотвратить сможет. И да, – если бы Кит был едой, то именно такой вот зачерствевшей булкой, размоченной в молоке и пожаренной на сливочном масле с сахаром до золотой хрустящей корочки.
Что ж, этот вечер – а вместе с ним и Ромкин девичник – кажется, ещё не окончательно протухли. Всё поправимо, пока есть кухня, на которой тебе рады, сушёный зефир и жаренный в молоке батон!
«Алёнка» и новогодняя ёлка
– Надеюсь, ты ходил в ларёк за какой-нибудь едой? – спросила Ромка.
Она услышала, что Никита вошёл в кухню, но не обернулась, продолжая сосредоточенно переворачивать на сковородке вторую партию хлеба. Никита подошёл ближе. Ромка это не столько услышала, сколько уловила по принесённому с улицы холодку и запахам оттепели и подъезда старенькой пятиэтажки, которые ещё не отвязались от Никиты, хоть он уже переоделся в домашнее.