Анастасия Орлова – Общая история нас (страница 1)
Анастасия Орлова
Общая история нас
Сушёный зефир и жаренный в молоке батон
В последний момент поскользнувшись на льду под разъезженным машинами снежным месивом, Ромка плюхнулась на заднее сиденье такси не слишком-то изящно и хлопнула дверцей чересчур раздражённо. И пофиг! Таксист, если вдруг нахамит, этот вечер хуже не сделает. Потому что хуже уже некуда.
Ромка с вызовом глянула в зеркало заднего вида и встретила там терпеливый и на удивление спокойный взгляд. Водила был немолод и огрызаться на её поведение явно не спешил, спокойно ждал, когда она, одёрнув задравшееся узкое платьице, угнездится и назовёт адрес. А жаль! Возможно, хорошая такая перепалка с незнакомцем помогла бы Ромке выпустить пар. Но первой она начинать, конечно же, не будет.
– Ленина, 72, первый подъезд, – недовольно бросила она, и таксист молча вырулил на дорогу.
– Принцесса? – по-отечески мягко спросил он спустя пару минут, глянув в зеркало на Ромкину пластиковую диадему с приколотым к ней огрызком сетки, которая притворялась фатой.
– Королевна! – буркнула Ромка себе под нос и, содрав с головы нелепую корону, вышвырнула её на улицу, приоткрыв окно.
Убор зацепился дурацкой сеткой, и несколько секунд Ромка неуклюже с ним сражалась, пытаясь окончательно выпихнуть его наружу, в февральскую оттепель. Потом, закрыв окно, сердито глянула в водительское зеркало на шофёра. Тот, видимо, наблюдал за ней и сразу отвёл взгляд, но брови приподнялись так, словно он вздохнул – с пониманием и толикой снисхождения.
– Обманул? – спросил таксист.
– Кто? – Ромка нахмурила изящные чёрные брови и вновь поглядела в зеркало заднего вида.
Водила неопределённо мотнул головой в сторону выброшенной фаты.
– А… Нет. Это был девичник.
Ромка попыталась поправить причёску, растрёпанную сперва негуманным извлечением короны, а потом ветром с мелким мокрым снегом, бьющим прямо в лицо сквозь узкую щель приопущенного стекла, но быстро оставила эту затею. Её недлинные жёсткие волосы демонстрировали тот же своенравный характер, что и у хозяйки. И чёрт с ней, с укладкой, – всё равно вечер закончен, а воронье гнездо на башке очень хорошо соответствует нынешнему настроению. Ромка раздражённо вздохнула.
– Знаете шутку про то, что даже у самого идеального жениха может быть серьёзный и неисправимый недостаток – в лице его матери? – спросила она у таксиста.
Тот медленно кивнул, глядя на Ромку в зеркало.
– Я теперь тоже знаю, – мрачно констатировала она и отвернулась к окну, подперев щёку рукой.
От мысли о будущей свекрови у Ромки сводило скулы. Вкрадчивая, безукоризненно вежливая, одетая всегда строго, но со вкусом, Алевтина Викторовна казалась неким симбиозом английской леди, балерины на пенсии и воспитательницы из института благородных девиц. Её голосок был приторным, улыбочки – фальшивыми, а методы переработки всех вокруг под собственные стандарты – ловкими и коварными.
Ромка абсолютно по всем пунктам была полной её противоположностью и одобрения вызвать не могла, но Алевтина в открытую своего неудовольствия не выказывала, а взялась тихой сапой «улучшать» будущую невестку. Видимо, рассчитывала, что та либо «исправится», либо сбежит – оба варианта Алевтину устраивали. Ромке же все эти «улучшательства» казались лоботомией, и уступать она не собиралась.
Но Алевтина не сдавалась. Она припёрлась на Ромкин девичник без приглашения и портила всем настроение намёками на то, как же неприлично девушкам ходить по ночным клубам, да ещё и в таких коротких платьях, да ещё и плясать на танцполе, и уж тем более – пить алкогольные коктейли. К слову: в последний момент выяснилось, что Ромку на собственной свадьбе ждал компот из сухофруктов – и ни капли шампанского (потому что вредно для будущих Алевтининых внуков, которых ещё даже в проекте не существует!).
Отколовшись от танцующих подруг, Ромка присела за столик и, проигнорировав очередное Алевтинино замечание, нажала вызов последнего набранного номера, который никак не отвечал уже второй час.
– Кому ты всё названиваешь? – поинтересовалась Алевтина. – Если Серёженьке, то у него же мальчишник, он отключил звук.
Ромка нервным нажатием кнопки оборвала долгие гудки.
– Нет, не Серёже. Никита опаздывает. Сильно. И трубку не берёт.
Алевтина сложила губки в улыбочку, которую Ромка про себя звала «куриной гузкой».
– А Никитушка не придёт, – промурлыкала Алевтина. – Я попросила его не приходить.
– Чего?! – задохнулась Ромка и так и осталась сидеть напротив будущей свекрови разинув рот: мало того, что Алевтина заявилась на девичник без приглашения, она ещё и отредактировала список Ромкиных гостей (которых и так без четверти полтора человека!). – Как это не придёт?!
«Гузка» издала сладенький смешочек.
– Риммуля, солнышко, ты же должна понимать, что дружить с другими мужчинами тебе теперь попросту неприлично!
– Чего-о-о?! – скривилась Ромка. – На дворе две тысячи седьмой, каждый дружит, с кем хочет! В компании Сергея тоже есть девчонки!
– Это другое…
– Ну разумеется! – закатила глаза Ромка: опять эти двойные стандарты! – А Кит мне почти брат, я его сто лет знаю, мы с ним ещё в детском саду в соседних кроватках спали: у него была с ёжиком на спинке, у меня – с барабаном!
– Дорогая, ну теперь-то тебе не пять лет, а на двадцать больше, и в таком возрасте дружбы между мужчиной и женщиной уже… – заворковала Алевтина, но Ромка не стала её дослушивать, а пошла прочь из клуба, прихватив куртку и по пути набирая номер такси. Вечер был убит окончательно.
– Мерзкая тётка! – фыркнула Ромка себе под нос, провожая проплывающие мимо автомобильного окна огоньки. –
Ко всему прочему, Алевтина называла Ромку, игнорируя все просьбы, полным именем. Ромка его и без того ненавидела с детства, так ещё и Алевтина умудрялась цеплять к нему чудовищный уменьшительный (уничижительный!) суффикс. Кто вообще в здравом уме так часто пользуется этими суффиксами в общении со взрослыми людьми?! Алевтина делала это постоянно, и это страшно бесило.
Ромка превратилась из Риммы в Ромку, Рому, Ромашку года в три или четыре, одним летним денёчком, когда мама ушла на работу, а папа, который на работу последнее время не ходил совсем, выпил «взрослого компота» и повёз Ромку куда-то далеко, с пересадками, на автобусе и трамвае.
Они приехали в незнакомую квартиру, забитую одетыми в чёрное людьми, которые говорили шёпотом. Пахло цветами и салатами, на трельяже в прихожей зачем-то висела закрывающая зеркало простыня, а чтобы пройти в большую комнату, не требовалось разуваться – только вытереть ноги о постеленную у двери тряпку.
Посреди той комнаты, на стульях, стоял громадный деревянный ящик, в белом нутре которого спала маленькая сморщенная старушка. Теперь Ромке стало понятно, почему все шепчут: не хотят её разбудить. Прямо как у Остаповых, когда у них появился младенец: все тоже пришли в гости и вот так же глазели на него, спящего в колыбельке. Младенцу несли в подарок игрушки, а этой бабусе – цветы, в основном – дачные, они разномастными букетами стояли в двух эмалированных вёдрах в ногах её ложа.
Папа взял Ромку на руки и подошёл поближе к старушке.
– Это твоя прабабушка, – тихо сказал он. – Ты её, наверное, не помнишь. Но она очень тебя любила.
– Она спит? – уточнила Ромка.
– Нет, Риммушка. Она умерла.
Ромка понимающе кивнула. На примере соседского пса она знала, что смерть – это когда кто-то очень старый, которому лет сто, а может, и больше, засыпает очень-очень надолго, его закапывают в землю, а потом он просыпается на небе, где всегда лето и сколько угодно бесплатного мороженого, и обратно с неба ему возвращаться не хочется, хотя те, кто остался на земле, скучают по нему и иногда даже плачут.
– Не помнишь прабабушку? – уточнил папа, и Ромка помотала головой: старушка в ящике казалась ей незнакомой. – А ведь тебя назвали Риммой в её честь, – со вздохом прошептал отец. – Ты носишь имя своей прабабушки.
Ромка напряглась, вцепившись в отцовское плечо. Она носила сандалики соседской девчонки, которая была её старше, и платья дочки маминой подруги, из которых та уже выросла. Она носила стрижку «под мальчика», которая нравилась её маме, но не самой Ромке, и поэтому словно бы маме и принадлежала. А белую мягкую собачку, подаренную ей кем-то из папиных друзей на Новый год, Ромка хотела бы носить и во двор, и в детский сад, и даже в поликлинику, но родители не разрешали – вдруг испачкает. Как будто это была вовсе не её собачка, а их. И вот теперь оказывается, что и имя она тоже носит не своё собственное, а этой сморщенной старушки. Бабушачье имя!
Ромка почувствовала, как от обиды защекотало где-то глубоко в носу, протяжно всхлипнула и вдруг неожиданно даже для себя разрыдалась: от души, во весь голос. Успокоиться она не могла долго и не запомнила, что происходило дальше и как они ушли от прабабушки.
Дома, уже вечером, Ромка опять расплакалась, когда вернувшаяся с работы мама назвала её по имени, а потом родители долго ругались на кухне, и зарёванная Ромка, сидевшая на своей кровати в обнимку с белой плюшевой собачкой, слышала обрывки непонятных фраз мамы про психопата, догадавшегося показать ребёнку труп. Папа глухо огрызался, но что отвечал, было не разобрать, потому что он ещё выпил «взрослого компота», а после этого всегда говорил, как с кашей во рту.