Анастасия Орлова – Общая история нас (страница 3)

– За какой-нибудь едой, да, – сказал Кит и перекинул через Ромкино плечо руку – почти обнял – предъявляя ей плитку «Алёнки».

– Кла-а-асс! – Ромка на миг прижалась спиной к его груди и ласково похлопала по предплечью. – Чайник вскипел. Сейчас, айн момент, закончу с хлебом – и сядем. Можешь пока наливать.

Никита убрал руку и, положив шоколадку на стол, полез в шкаф за чашками. Ромка мельком глянула через плечо: на столе уже лежали принесённые из того же ларька рифлёные чипсы, пакет мандаринов, кулёк беляшей, банка сгущённого молока (эх, Никитка, с таким набором ты его к своим шпротам в холодильнике, что ли, взял?) и та самая «Алёнка» – такой чудовищный вкус, такие тёплые воспоминания!..

Ромка подняла глаза на Никиту, который случайно задел её локоть своим, когда брал с плиты чайник. Он вообще в курсе, что она эту «Алёнку» терпеть не может? Но ест, потому что эта шоколадка – её «машина времени». А Никита покупает ей именно «Алёнку» по тем же причинам или думает, что Ромка её любит?

Она взяла тарелку и переложила на неё поджарившийся хлеб.

Если бы Кит думал, что Ромка балдеет от вкуса этой плитки, «Алёнка» наверняка всегда имелась бы в его холодильнике. Не иссякают же в его кухонном шкафу запасы сушёного зефира! Но «Алёнка» появлялась изредка: пожалуй, только в особенные моменты. Как дружеское плечо, как молчаливое «я рядом», как символ жилетки, в которую можно пореветь, если потребуется. Как проявление поддержки…

…Вокруг была заснеженная тишина и пятиэтажки незнакомого города – сплошь одинаковые. Вечер зажёг фонари над подъездами, зазолотил их сливочным светом снег. Мать тащила Ромку за руку, то и дело поправляя на плече тяжёлую дорожную сумку. Они заблудились. Сумка всё норовила сорваться с плеча, мать запыхалась, но хода не сбавляла: уже, скорее, от злости и из принципа. Узкая дорожка, протоптанная между сугробами, с каждым их шагом приговаривала «скр-р-р-скр-р-р», Ромкины зимние штаны на лямках – «фить-фить» (и Ромка их за это ненавидела ещё сильнее), а мама, останавливаясь перед каждой панелькой и вглядываясь в номер дома – «Не повторяй моих ошибок, ох, Ромашка!».

Ромкина синенькая шапочка «на вырост» с гигантским помпоном на макушке постоянно сползала на глаза, и поправить её одной рукой, да ещё и в неуклюжей варежке, не получалось. Ромка с этим смирилась и, уставшая, вспотевшая, задрёмывая прямо на ходу, старалась поспевать за матерью, видя в щёлку из-под шапкового отворота только собственные валенки – ещё более неуклюжие и ненавистные, чем болоньевые штаны на лямках. Когда мать вновь резко останавливалась перед очередной табличкой с номером дома, Ромка не успевала затормозить и налетала «всей Ромкой» на мамину лисью шубу – холодную, мягкую и мокрую от снега. Мать расстроенно бормотала прочитанный номер дома, который опять не соответствовал искомому, и тащила Ромку дальше.

Так и шли: «скр-р-р-скр-р-р», «фить-фить» и «Не повторяй моих ошибок, ох, Ромашка! Выбирай в мужья нормального! Или хотя бы богатого».

До Нового года оставались считаные дни, а Ромка оставалась без ёлки, без своих игрушек, без папы и даже – без дома. Взамен этого – комнатка в чужой двушке, одна кровать на двоих с мамой и развешанная перед хилым обогревателем одежда – чтобы хоть чуть-чуть прогрелась, прежде чем напяливать её на покрывшееся пупырышками тело, выдернутое из-под одеяла в холодную панельную бесприютность серого утра.

В соседней комнате жила «хозяйка», незнакомая старушка, Баба Ляля. От неё пахло аптекой, она носила шерстяные носки, стоптанные тапочки и фланелевый халат с вечно набитыми какими-то платочками и бумажками карманами. При виде Ромки она сразу же начинала играть в «козу рогатую» и при этом говорила не своим, а каким-то писклявым и визгливым голосом.

В Ромкином списке неприятных вещей Баба Ляля заняла почётное третье место – сразу после валенок и штанов на лямках. На четвёртом оказался новогодний утренник в новом детском саду.

Так получилось, что утренник состоялся в первый же Ромкин день в этом саду, и она попала прямиком с корабля на бал: без новогоднего костюма, без выученного стишка, не зная ни ребят в группе, ни даже воспитателей. К тому же, они ещё и опоздали, и мама, скрючившись в три погибели и ступая исключительно на носочек – как будто так её никто не заметит – протащила Ромку в актовый зал и пристроила где-то с краешку на свободный стульчик, а сама ушла – ей нельзя было пропускать новую работу.

Ромка осталась одна: в зале с огромной ёлкой, в своих ужасных болоньевых штанах на лямках, среди толпы незнакомых «зайчиков», «снежинок» и каких-то взрослых, которые сидели на задних рядах без верхней одежды, но почему-то в меховых шапках. Никто не обратил на неё внимания, разве только светленький щекастый мальчик, сидящий через стул от Ромки, посмотрел на неё внимательно, но без особого любопытства, и отвернулся обратно к ёлке.

Когда все дети рванули к раздаче подарков из дедморозовского мешка, Ромка не шелохнулась: она единственная не читала стишок, не пела песенок и даже не танцевала в красивом платьице, никаких подарков ей наверняка не положено. Так и вышло: про Ромку никто не вспомнил ни во время раздачи, ни после, когда заиграла весёлая песня и все, счастливые, бросились в пляс, а она продолжала сидеть в своих визгливых штанах на крайнем стульчике, среди опустевших рядов.

Другая бы в такой ситуации расплакалась, но Ромке плакать не хотелось. Ромка была в маму, и в моменты отчаяния не ныла, а злилась. И вдруг к ней, такой насупленной, сидящей с показательно сдвинутыми бровями и выпяченной нижней губой, подошёл тот щекастый светленький мальчик. Несмело, бочком, словно птица, опасающаяся взять упавшее слишком близко к человеку семечко. Сделав ещё шажок – так, чтобы оказаться от Ромки на расстоянии вытянутой руки, мальчик протянул ей спрятанную за спиной шоколадку «Алёнка» – самое крупное лакомство из только что врученного ему Дедом Морозом сладкого подарка. Ромка посмотрела на мальчика, потом – на шоколадку, потом опять на мальчика, но не шелохнулась. Мальчишка не шелохнулся тоже – так и стоял бочком к ней, с протянутой в руке «Алёнкой», и теперь напоминал не подкрадывающуюся пугливую птицу, а того, кто эту птицу терпеливо приманивает.

– А мама говорит, что у незнакомых ничего брать нельзя! – гордо заявила Ромка и сложила руки, которые готовы были сами потянуться за шоколадкой, на груди.

– Это у дядь нельзя, – ответил мальчик с очень серьёзным видом. – А я не дядя.

Ромка вздохнула, вновь поглядела на шоколадку и всё-таки её цапнула, тут же сунув в нагрудный карман штанов на лямках (хоть какая-то от них польза!). Шоколадка в карман целиком не влезла, торчала жёлтым краешком и вкусно пахла. Щекастый с тоской посмотрел на этот краешек и суровым усилием воли отвёл взгляд, подняв его на Ромкину всё ещё рассерженную мордашку.

– Меня Никита зовут. А тебя?

– Рома.

В глазах Никиты промелькнуло сомнение.

– Ты же не мальчик.

– И что?

– Тебя не могут звать Рома.

– А вот и могут! – огрызнулась Ромка и обиженно от него отвернулась.

Но Никита никуда не ушёл. Стоял, сопел, глядя ей в спину, и Ромку так и подмывало спросить: «Чего зыришь – глаза пузыришь?». Но не успела – Никита заговорил первым.

– Давай дружить? – предложил он.

Ромка не ответила, демонстративно насупившись ещё больше. Никита по-прежнему никуда не уходил и, кажется, перебарывал её вредность своим терпением. Ромка вздохнула и закатила глаза – прямо как мама, когда та наконец поддавалась на какие-то её уговоры.

– А ты хотя бы богатый? – спросила, оглянувшись на Никиту через плечо и глядя из-под всё ещё строгих бровей.

Никита растерянно пожал плечами. Ромка развернулась обратно к нему на своём стульчике и ещё раз вздохнула, словно уступая (прямо как мама!):

– Ну давай. Только замуж я за тебя не пойду.

Никита обескураженно хлопнул светлыми глазами.

– Замуж мне нужно хотя бы за богатого, – с очередным вздохом пояснила Ромка: ничего, мол, не поделаешь, такова судьба.

– Почему ты тогда, на утреннике, отдал мне именно «Алёнку»? – спросила Ромка, прихлёбывая чай. – Там же ещё были какие-то конфеты. Ну, в подарке.

Кит усмехнулся.

– «Алёнка» из них была самая большая. И самая вкусная.

Ромка поперхнулась очередным глотком, закашлялась.

– Вкусная? Серьёзно?!

– А разве нет?

Кажется, он искренне удивился, и Ромка расхохоталась.

– Надо же, практически всю жизнь друг друга знаем, и тут – такое! – Она отломила кусочек шоколадки и протянула ему через стол. – Давай, за моё здоровье, и-и-и… пусть завтрашняя церемония будет получше сегодняшнего девичника!

Никита взял кусочек, Ромка отломила себе ещё один, они «чокнулись» плиточками, съели их и запили чаем.

– Вообще, это ты виноват, что сегодняшний сабантуй потерпел крах, – сказала Ромка, наблюдая за кружением чаинок в своей чашке.

– Чего это? Меня там даже не было!

– Вот поэтому он и потерпел крах! Знала бы – не стала бы и деньги тратить. С тобой на кухне гораздо лучше, чем с девчонками в клубе, тем более если к ним ещё и Алевтина прилагается. – Ромка шутливо закатила глаза, а потом посерьёзнела. – Ты извини, она тебе наверняка наговорила…

– Да нет, – Никита пожал плечами. – Просто попросила не приходить, потому что девичник – для девочек, и не совсем уместно, если невеста будет на нём… с другом.