Анастасия Нуштаева – В конце мая (страница 9)

Она не может ничего. Не может ничего она. Ничего она не может.

Мысли скандировали это, а Леля и не думала их переубеждать. Это истина. Против нее не спорят.

Слезы снова полились – только Леля этого уже не замечала. Она перевернулась на бок и положила руки под голову. Потом притянула колени к себе, но от этого уютнее не стало. Леля чувствовала себя опустошенной. Наверняка эта пустота образовалось из-за отчаяния. Вряд ли дело было лишь в том, что ее лишили магических сил.

На несколько секунд Леля стиснула кулак, призывая растения. Но лишь убедилась, что они ей не подвластны. От этого грустно не было. Леля едва ли научилась с ними совладать. Как правило, она забывала, что те ей подчинялись – и справлялась со всем своими человеческими умениями. Впрочем, если бы не эта сила, то Леля до сих пор блуждала бы лабиринтом Минотавра, который тамошние боги возвели на Олимпе. Или она бы уже умерла от голода? Сколько бы она продержалась?

На сейчас Леля не ела два дня – и уже чувствовала, что вот-вот умрет от голода. Как же глупо получилось бы. Наверное, ее бы не сразу обнаружили. Решили, что Леля устала и ни с кем не хочет говорить. Это было бы в ее стиле. Жуть какая. Да, лучше было поберечь себя, и умереть в Нави. Хотя лучше вообще не умирать.

Леля заснула. Сама не поняла как. В голове роилось столько мыслей, что сну просто некуда было всунуться. Да и Леля только очнулась – не должна была так скоро устать. Впрочем, ночью она спала не то, что хорошо. На полу, еще и потеряв сознание… Не удивительно, что ей так плохо – даром что внутри божественная сущность.

К тому же, заснуть сейчас было просто замечательной идеей. Ведь во сне Леля не чувствовала, как от голода крутит живот. Да и время прошло быстрее. Леля рада была совсем не проснуться. Застрять бы сейчас в царстве снов, где ее бы нашел Сон, или хотя бы Дрема.

Но Леля проснулась. Произошло это благодаря Хотэю. Впрочем, в темнице поднялся такой гул, что Леля проснулась бы, даже если не получила бы к этому личного приглашения.

– Славяне, подъем! – услышала она насмешливый голос Хотэя.

Несколько секундочек Леля лишь жмурилась. В этот раз она снова зря надеялась, что, если не проснется, то реальность, в которой она теперь существовала, как-нибудь перестроится.

Разумеется, этого не произошло. Леля, как и когда заснула, лежала на жесткой койке темной клетки в негостеприимной Такамагахаре.

– Лелечка, кушать принесли. Ты же так хотела.

Это говорил Шинигами. К нему почему-то доверия было побольше, чем к богу счастья.

Леля вскочила, и уже стоя протерла глаза. Когда она отняла руки от лица и зрению вернулся фокус, жуткий екай, похожий на волка, был у ее двери. Отшатнувшись вглубь камеры, Леля наблюдала за тем, как он просовывает тарелку под решетчатой стеной, где для этого был достаточный зазор. На Лелю, испуганно таращившуюся на него, екай не обратил внимания. Его товарищ, который походил на льва, в это время двигался вдоль другой стены с решетками.

Лишь дождавшись, пока екай отойдет, Леля потихоньку приблизилась к тарелке. Она чувствовала себя голодным зверем – хотелось упасть на четвереньки и поскорее съесть хоть… кусочек? Глоточек? Ложечку?

– Что это? – спросила Леля, заметив, что Хотэй наблюдает за тем, как она исследует белый клейстер в тарелке.

Аккуратно наклонившись, Леля взяла ее. Тарелка была теплой, а белое месиво пахло не отталкивающе. Тем не менее Леля не торопилась это есть.

– Угадай, – сказал Хотэй, улыбаясь.

Леля решила бы, что он насмехался, если бы не узнала, что улыбка к богам смерти приклеена намертво. Впрочем, почти все, что говорил Хотэй походило на насмешку, даже если Леля не видела в этот миг его улыбку. Так что она лишь тяжко вздохнула. Не хотелось ни с кем пререкаться.

– Это рис, – сказал Хотэй, заметив, что Леля не собирается отвечать.

Чуть помедлив, наблюдая, как Леля принюхивается, Хотэй добавил:

– Столовые проборы в левом ящичке… Точнее прибор. Одна единственная ложка.

Леля кивнула и развернулась, чтобы достать до шкафчика. Когда ложка была у нее в руке, Леля снова повернулась к Хотэю. Словно нуждалась в его поддержке, чтобы поесть.

– И как часто тут дают рис? – спросила Леля, не решаясь к нему притрагиваться.

Она посмотрела на Хотэя и заметила, как тот вскинул брови. Потом он сказал:

– Каждый день.

Леля захныкала. Не хотела больше показывать свою эмоциональность. Но не сдержалась – уж слишком грустно выглядел клейстер в тарелке.

– А разве человеческому телу не нужны, кроме углеводов, еще белки и жиры? – спросила она.

– Нужны, – согласился Хотэй, кивнув. – Но ты не человек. Ты бог. Протянешь и на рисе.

Леля поджала губы. Может, зря она думала об этой массе так плохо? Хотэй, вон, уплетал за обе щеки. Остальные, кажется, тоже не чурались риса. Кушали. И теперь в темнице почти не слышались голоса – лишь неясный шорох и редкие перекрикивания екаев, которые выдавали еду.

Схватив ложку так, словно Леля хотела ею кого-нибудь затыкать до смерти, она аккуратно зачерпнула кашу. Та уже пленочкой покрылась, и Леля с грустью вспомнила ароматные вареники с капустой, которые почти каждый день ела у Догоды. Она столько масла добавляла, что Леля его даже сливала. А тут масла не было совсем. Хоть бы соль оказалась…

Леля поднесла ложку к губам и чуть подула на нее. Уж лучше бы поторопилась, пускай и ценой обожженного неба. На мгновение Леле показалось, что в рисе что-то шевелится. Она сосредоточилась, уговаривая себя, что ей померещилось. Затем зажмурилась и открыла рот.

Еще секунда – и она с криком выронила и ложку, и тарелку с кашей, не успев даже крупиночку проглотить.

– Испугалась? – воскликнул Хотэй.

Он так вскрикнул пару секунд назад, что Леля от неожиданности уронила тарелку. Затем он заржал и Леле показалось, словно в темницу заглянул екай-лошадь… Наверняка такой есть, не правда ли?

Смеялся не только Хотэй. Она слышала чужой хохот в стереоэффекте и ужасно хотела заткнуть уши. Только вот силы у нее оставалось лишь на то, чтобы смотреть на кашу, которая склизким пятном размазалась по полу. Осколки белой тарелки, облепленные ею, казалось, были повсюду.

– Смешно получилось, да? – уточнил Хотэй, словно с ним тут не заливалось полкоридора.

Ясно дело – спрашивал он только у Лели. А та не могла ответить. На нее вдруг накатило такое отчаяние, что она сама не поняла, как из глаз брызнули слезы. Мало того, что она застряла здесь по дурацкой ошибке, так еще и покушать не сможет третий день, ведь ее мерзкий ужин, воняющий тиной, разлетелся по полу.

– Черт возьми! – воскликнула она, вскидывая голову. – Хотэй! Какого… черта!

Леля не сдерживалась. За последние два месяца она отучилась чертыхаться, чтобы не слушать дурацкие шуточки Черта, и не переживать потом его проказы. Но сейчас на правила было плевать. Даже на те, которые она сама себе установила.

Хотэй почему-то больше не смеялся. А может, Леля не слышала его из-за того, что все посторонние звуки перебивал клекот ее сердца. Даже в глазах потемнело – словно бы от ярости. И лишь чуть позже Леля поняла, что на самом деле потемнело от того, что в темнице появилось кое-что темное.

– Леля, спокойствие, спокойствие! Я уже тут!

Леля думала, что ей показалось. Она была в Такамагахаре не так уж долго, но за родной речью из Нави уже успела соскучиться. Поэтому не ожидала так скоро услышать ее. Пускай и от Черта – даже он лучше, чем японский язык повсюду.

Лишь когда сознание чуть прояснилось, Леля сложила два и два. А затем чуть повернула голову, и поняла, что не ошиблась. Ей не мерещилась ни навья речь, ни Черт. Он был здесь. В Такамагахаре. К счастью, не с Лелей в клетке, а в коридоре.

– Черт! – воскликнула она, но не ругаясь, а наоборот. – Чертик! Чертичек! Ты здесь!..

– Ну все, все, – пробурчал Черт. – Я тут. Не надо меня звать – дергаюсь каждый раз.

Казалось, он смутился. Но Леля знала: он не способен на это чисто физически. Так что продолжала лепетать что-то про Чертика-Чертилу, которого она любит больше жизни.

– Нимфея сказала, что ты пошла в Такамагахару. Но я не думал, что из всех храмов здесь, ты выбрала поселиться в темнице… Вообще меня повело сюда еще на «осточертело» от Шинигами. Но не перекинуло. А потом ты так смачно ругнулась, что я все-таки прыгнул.

– Чертичек… – продолжала Леля, чувствуя, что сдают последние нервы.

Черт понял, что на внятный диалог Леля сейчас не способна. Поэтому он умолк и отошел на шаг, чтобы осмотреть место Лелиного заключения. Она, испугавшись, потянулась к нему сквозь прутья. Черт шарахнулся еще дальше.

– Леля, ты меня пугаешь, – сказал он. – Хотя все должно быть наоборот.

Леля сумела лишь похныкать – и то, не в ответ ему, а просто так.

– Хорошо, что ты чертыхнулась, когда стояла не в глубине камеры, а у решетки. А то мы бы сейчас вдвоем с тобой тусовались в клетке.

Тут к Леле наконец-то вернулась возможность соображать.

– Выпусти меня отсюда! – воскликнула она, но шепотом, памятуя, что екаи еще здесь, в коридоре.

– Мы можем просто взяться за руки, и дождаться, когда кто-нибудь в Яви чертыхнется. Тогда я туда отправлюсь, а вместо со мной и ты. Потом сама переместишься к Догоде. Либо со мной пойдешь в Навь, когда я освобожусь.

Черт протянул руку с черными, острыми ногтями. Но Леля лишь глянула на нее.