Анастасия Нуштаева – В конце мая (страница 3)
– Ага, – поддакивала Догода. – На тигра похожа.
– Это точно. И одежда странная.
– Японская же.
– А, точно, – кивнула Леля. – А еще…
Договорить она не успела. Гость резко поднялся, так что стул протарахтел и взметнулись его странные японские одежды. А потом он громко, так что все кафе услышало, сказал:
– А еще у меня очень острый слух. – Повернув голову, он мигом перехватил взгляд Лели и уточнил с улыбкой: – Кошачий.
Леля почувствовала, как к щекам прилила кровь. Стыд какой. Они стояли, обсуждали его – а он, оказывается, все слышал.
– Можно мне, пожалуйста, еще масла? – спросил гость и добавил: – Люблю все молочное.
Догода закивала и полезла разворачивать брусочек масла из холщевой ткани, пропитанной солью. Леля тем временем следила, как гость опустился на стул и в ожидании принялся стучать пальцами по столешнице. Он на нее больше не смотрел, но Леля все еще чувствовала его взгляд.
– Сейчас вернусь, – шепнула Леля Догоде и помчала к выходу.
Она не собиралась возвращаться в кафе. По крайней мере пока этот японец с тигриными глазами там находился. Позор, позор, позор… Догода наверняка уже забыла эту неприятность. Но Леля не могла так просто отрешиться от подобного. Нет, ну надо же – все слышал…
Добравшись до песка, Леля стянула балетки и, держа их в руках, пошла к морю.
В первые выходные мая оно уже было теплым. Но Леля все равно не решалась купаться. Она лишь окунала руки, стряхивала с них воду, и отступала от моря на несколько шагов. Потом, морально подготовившись, Леля на несколько секундочек заходила в воду по щиколотку.
Но больше Леля любила на море смотреть. Вот и сейчас, откинув балетки, она аккуратно опустилась на песок. Не забыть бы их – а то цветом балетки сливались с песком.
Как всегда, море Лелю успокаивало. Она смотрела то на волны, которые накатывались на берег, то на линию горизонта, то на скалы, которые образовывали бухточку, где стояло кафе. В последнее время такое вот созерцание всегда заканчивалось Лелиными слезами. Но сейчас, кажется, впервые с апреля, Леля думала не о Семе.
Кошачий слух, значит! А нечего уши развешивать!
Впрочем, болтать о посторонних в их же присутствии тоже нечего…
Леля тяжко вздохнула. Закрыла лицо руками, все еще чувствуя, какое оно горячее от прилившей к нему крови. Кажется, она даже захныкала. Но тут же встрепенулась, когда услышала знакомый голос:
– Ты все еще рыдаешь! Ну сколько можно, рыбка моя?
Леля улыбнулась прежде, чем отняла ладони от лица. Потом она вскочила и… ничего не увидела. Лишь море, которое подсвечивал розовый закатный свет, шуршало песком и отдавала воздуху свой соленый, но не приторный аромат.
– Ниже! – сказал грудной, женский голос.
Тогда Леля опустила взгляд и поняла, что бардовый оттенок волн – вовсе не игра закатного солнца. Бардовое – это волосы Нимфеи. А волнами они кажутся, потому что кудрявятся.
– Привет! – воскликнула Леля гораздо радостнее, чем думала, у нее получится.
– Привет, привет, – говорила Нимфея, осматривая Лелю. – Хотела тебе сказать, что ты хорошо выглядишь. Но не буду врать.
Леля не обиделась – лишь печально улыбнулась. Она и сама видела, как осунулась ее фигура, и как побледнела кожа лица. Когда-то Леля была румяной и круглощекой. Но сейчас больше походила на Морану, хотя должна была выглядеть ее противоположностью.
Леля молчала – и Нимфея ничего не говорила. Просто смотрела на Лелю, улыбаясь, но не показывая зубы: знала, как Лелю они пугали. Это было удивительно. Нимфея редко давала тишине затянуться хотя бы на дюжину секунд. Но вот, прошла целая минута, а она все молчала.
Это значило одно: Нимфея ждет, что Леля сама догадается, зачем она тут, и почему молчит. Леля и догадалась.
– Я не вернусь в Навь, – сказала она.
Нимфея тут же прекратила ухмыляться. На миг она стала такой расстроенной, что Леля едва не начала оправдываться. Но Нимфея тут же приосанилась и сказала:
– Леля, пойми, тебе там будет лучше…
Она еще не закончила, но Леля уже заговорила. Не любила перебивать, но последнее время ничего не могла с собой поделать – только бы не слышать, как ее уговаривают вернуться туда, где она быть совсем не хочет.
– Пожалуйста! – взмолилась Леля. – Не заставляй меня! Я… Вы все меня обязательно уговорите, если будете продолжать. Рано или поздно я сдамся – я знаю себя. Но мне этого так не хочется… Пожалуйста. Не мучайте меня.
Нимфея пару секунд просто хлопала ресницами. Леля, кажется, ни разу не видела ее такой растерянной. Но долго за этим наблюдать не пришлось. Потому что Нимфея вдруг заговорила необычно тихим для себя голосом:
– Почему ты так хочешь тут оставаться?
Она провела рукой перед собой, пока с ее локтя капала вода. Леля проследила взглядом за ладонью Нимфеи, хотя понимала, что она имела в виду не это конкретное место, а Явь в целом.
Леля глубоко вдохнула и выдохнула. Затем она утерла глаза тыльной стороной ладони, хотя слезы там не собрались. Пока что.
Нимфея ойкнула. Наверное, подумала, что вызвала у Лели воспоминания о Семе. Так оно и было. Но Леля больше не хотела ссылаться на него. Просто чем больше она это делала, тем сильнее он ассоциировался с грустью, как у нее, так и у тех, кто с Лелей общался. Это было нечестно. Сема и грусть – совсем разные понятия. Он, кажется, вообще ни разу не грустил… По крайней мере при Леле всегда держался молодцом. Лишь раз он испугался, когда Леля попросила его убить ее. Но воспринял те слова за шутку.
Если бы он поверил…
Леля снова стала бы человеком и уже, возможно, забыла бы и Навь, и Сему. Но сам он был бы жив.
Громко всхлипнув, Леля сказала следующее, что ее мучило:
– Не вернусь в Навь, пока не помогу сестре.
Пришлось сказать Нимфее про Яну, хотя Леля не хотела делиться этим переживанием с жителями Нави. Только бы не говорить о Семе… Впрочем, мысли о Яне тоже не помогли поднять настроение.
– О, – подозрительно коротко отозвалась Нимфея.
Следующая волна накрыла ее с головой и даже коснулась ступней Лели. Но обе ее словно не заметили. Так и продолжили молча, очень грустными взглядами смотреть друг на друга.
Не желая терпеть расспросов о самочувствии Яны, Леля заговорила первой и начала с того, что ее саму волновало:
– Я обращалась к Аиду, когда мы были на Олимпе. Он сказал, что вернет ее из Прави, только если я в обмен дам ему другую смертную душу, – Леля подняла голову и посмотрела Нимфее в глаза: – А на такое я никогда не пойду.
Нимфея покивала, поджав губы. Затем отвернулась, чтобы отвадить непослушную кудрявую прядь. Та с каждой волной отплывала все дальше, угрожая не закрывать то, что должна была закрывать. Но тут Нимфея замерла и, невидящим взглядом пялясь куда-то за спину Лели, воскликнула:
– Сема!
У Лели сердце упало. Она резко обернулась.
Конечно, она не ожидала, что он будет стоять там. Просто Нимфея произнесла его имя так радостно… Впрочем, неважно.
Леля сильно зажмурилась, словно так слезы, скопившиеся в глазах, могли закатиться обратно. А потом повернулась к Нимфее с одним лишь словом:
– Что?
– Да ничего, ничего… – засуетилась Нимфея.
Она даже отплыла немного, словно боялась, что Леля сейчас резко придвинется к ней и стукнет.
– Ну говори уже, – попросила Леля.
Нимфея закусила губу – пухлую, темную. На мгновение Леля заметила кончик треугольного зуба Нимфеи. Но испугаться не успела: та тут же заговорила.
– Раз он не был смертным, может, его получится вернуть таким образом?
Тишина, которая воцарилась после слов Нимфеи, была такой звенящей, что Леля буквально ощущала ее вибрации в ушах. Она смотрела на то, как под водой переливается хвост Нимфеи, но не замечала этого.
Сема не смертный.
Вернуть не могут смертных.
Значит, его могут.
– Нет, нет, нет… – затараторила Леля, подскакивая.
– Почему же? – удивилась Нимфея.
Леля не ответила – так глубоко задумалась, что просто не услышала Нимфею.
Неужели Сему можно