Анастасия Леманн – Стоянка. Кровь на руле (страница 7)
— Нет. Соколова. Так в паспорте.
— В паспорте, который был в сумке?
— Да.
— Елена Дмитриевна?
— Да.
— Вы ей звонили?
— Звонил. Приходила. Забрала сумку.
— И всё?
— И всё.
— А про кровь вы ей что-нибудь говорили?
Пауза. Два варианта: соврать, что не говорил, и он проверит. Или сказать правду, и тогда он спросит, почему не позвонил ментам сразу.
— Упомянул. Она объяснила, что кровь не её. Муж порезался.
— Порезался.
— Так она объяснила.
— И вы поверили?
— Не моё дело верить или не верить. Моё дело, стоянка.
Чистяков убрал блокнот. Оглядел камеры. На столбах, на заборе, над воротами.
— Сколько камер?
— Сорок.
— Все пишут?
— Все. Круглосуточно. Хранение тридцать дней.
— Запись за ту ночь есть? Когда она машину поставила?
И вот тут я стоял и понимал, что сейчас всё решится. Запись за ту ночь. Камера номер двенадцать. Женщина выходит из машины, вытирает кровь с рук о джинсы, уходит.
Если я покажу, Чистяков увидит кровь на руках. Возбудит дело. Найдёт Лену. Допросит. Она расскажет или не расскажет, но запись будет уликой. Против неё.
Если не покажу, он спросит, почему нет записи. Тридцать дней хранения. Девяносто дней прошло. Запись перезаписалась. Три раза. Автоматически. Нет записи. Законно.
— Три месяца назад? Нет. Хранение тридцать дней. Перезаписалось давно.
Чистяков кивнул. Не поверил и не не поверил. Просто кивнул и убрал эту информацию в голову, как в папку.
— А за последние дни? Когда она приходила?
— Есть. Вчера, дневная запись. Пришла, забрала сумку, ушла.
— Покажете?
— Покажу. Когда будет запрос.
— Запрос.
— Официальный. С бумагой. С печатью.
Чистяков уставился на меня. Долго. Потом кивнул.
— Хорошо, Михаил Сергеевич. Бумага будет. С печатью.
Он пошёл к выходу. У ворот остановился и обернулся.
— Вы на зоне были. Два года. Соучастие в угоне.
Не вопрос. Утверждение.
— Судимость погашена.
— Знаю. Просто имейте в виду: я проверяю всех. И стоянщиков тоже.
Ушёл. Я стоял у будки и смотрел, как он идёт к своей машине. Быстрая походка, прямая спина. Мент. Настоящий, из тех, которые не забывают.
Вернулся в будку. Сел. Я сидел и тёр костяшки так, что они заныли.
Тётя Валя заглянула в окно.
— Миша, к тебе мужик приходил. В куртке. С блокнотом. Мент?
— Мент.
— Из-за машины?
— Из-за машины.
— Ну вот. Я тебе говорила. А ты «практичный». Теперь будут ходить, таскать, допрашивать. Говорила ведь!
— Говорила.
— И что теперь?
— Посмотрим.
— А Полину ты предупредил? Мало ли. Менты начнут копать, придут и к тебе домой, и к Ирке, и к ребёнку вопросы потащат. Ты об этом подумал?
Полина. Дочь. Воскресенье. Рисунки. Тётя Валя ткнула в самое больное, как всегда, между пирожками и сплетнями, между «Петров со второго ряда» и «юбка короче моего терпения». Ткнула и попала.
— Опять «посмотрим»! У тебя других слов нет?!
— Есть. Пирожки вкусные. Тесто правильное.
Она замолчала. Потом хмыкнула, и я услышал, как она бормочет, уходя: «Вот же упрямый. Как гвоздь. Вбили и стоит.»
Один. Будка. Монитор.
Я открыл архив записей. Нашёл ту ночь, три месяца назад. Камера двенадцать. Ту самую запись, которую смотрел утром. Женщина выходит из машины. Вытирает руки. Уходит.
Я соврал Чистякову. Хранение тридцать дней, но я эту запись скопировал на флешку. Месяц назад. Когда понял, что хозяин не объявится. Привычка, ещё с зоны: если что-то может пригодиться, сохрани. Не для шантажа. Для страховки.
Запись существовала. На флешке. В кармане куртки. И Чистяков о ней не знал.
Я достал флешку, покрутил в руке. Маленькая, чёрная, без надписи. На ней три файла: запись с камеры двенадцать за ту ночь, запись с камеры у ворот за ту же ночь, и копия журнала въезда-выезда.
Три файла. Которые могут посадить или спасти.
Я вставил флешку в ноутбук и открыл запись с камеры у ворот. Ту, которую ещё не смотрел. «Солярис» заезжает: два сорок семь. Номер виден, чёткий. «Солярис» выезжает... нет. Не выезжает. Стоит. До сих пор.
Но. Камера у ворот записала ещё кое-что. Два пятьдесят одна. Через четыре минуты после «Соляриса». На дороге за воротами, на обочине, стоит машина. Серый «Патриот». Тонированный. Стоит минуту. Потом уезжает. Медленно.
Кто-то ждал. Кто-то смотрел, как она бросает машину и уходит к вокзалу. Кто-то на сером «Патриоте» убедился, что «Солярис» на стоянке, и уехал.