Анастасия Леманн – Стоянка. Кровь на руле (страница 6)
Пошёл к кассе. Тётя Валя сидела на своём стульчике, в платке, с термосом, и читала газету.
— Тётя Валя.
— А?
— Три месяца назад. Ночью. Вы не видели, кто ставил машину на восемьдесят седьмое?
— Три месяца? Миша, я вчерашний обед не помню, а ты про три месяца. Нет, не видела. Я ночью сплю, как нормальные люди. А что?
— Ничего.
— «Ничего» у тебя всегда значит «что-то». Ты как Полинка: «Пап, ничего не случилось», а у самой портфель порван и коленка расцарапана. Что случилось, Миша?
— Машина. Стоит три месяца. Хозяин не забирает.
— И что? Бывает. Помнишь, Митрич с пятого ряда свою «Ниву» два года не забирал? Потом оказалось, помер.
— Там кровь в машине.
Тётя Валя опустила газету. Поверх очков, снизу вверх, оценивающе.
— Кровь?
— На руле. На рычаге. Много.
— Ты ментов вызвал?
— Нет.
— Почему?
— Потому что хозяйка приходила. Вчера. Та девушка, которую вы видели.
— Бледная?
— Бледная.
— И что?
— Попросила не трогать.
Тётя Валя сложила газету, аккуратно, по сгибу, и положила на колени.
— Миша. Ты же не дурак. Кровь в машине, баба с такими глазами, и ты «не трогать»? Ты вызови ментов и забудь. Не твоё дело.
— Знаю.
— Знаешь и сидишь.
— Сижу.
— Из-за неё?
— Из-за машины. Сорок пять тысяч долга. Ментам отдам, не получу ни копейки.
— Вот ты жмот, Миша.
— Практичный.
— Жмот. Ладно, иди. Я тут посижу. Петров со второго ряда обещал к обеду заехать, надо ему напомнить, что у него абонемент просрочен. И жена его новая мне не нравится. Слишком молодая. У неё юбка короче моего терпения.
Я вернулся в будку. Сел. Монитор. Шестнадцать квадратов. Жизнь.
В двенадцать пришёл Чистяков.
Я увидел его на камере раньше, чем он подошёл к будке: среднего роста, подтянутый, быстрая походка, короткая стрижка с сединой. Гражданская одежда, но идёт как мент. У ментов походка другая, я с зоны научился различать. Они ходят, как будто земля им должна.
Он постучал в дверь будки.
— Михаил Сергеевич?
Я открыл. Он стоял на пороге, руки в карманах куртки, и смотрел на меня внимательно, спокойно, без спешки. Лицо острое, сухое, с глубокими складками у рта. Серые холодные зрачки. Не злые. Холодные. Разница.
— Чистяков. Майор. Уголовный розыск. Можно войти?
— Стоянка платная. Вход свободный.
Он зашёл. Будка два на два, и с ним стало тесно. Он осмотрелся: стол, стул, монитор, чайник, кружка, тридцать семь рисунков Полины на стене.
— Уютно. Дочь рисует?
— Дочь.
— Талантливая. Это вы? С ушами?
— С ушами.
— Похоже.
Он сел на стул тёти Вали, не спрашивая, и достал блокнот. Не телефон, а блокнот. Бумажный. С ручкой. Старая школа.
— Михаил Сергеевич, мне сообщили, что у вас на стоянке автомобиль стоит три месяца. Хозяин не объявляется. Серебристый «Хёндай Солярис», двухтысячный... нет, две тысячи девятнадцатого. Верно?
— Верно.
— Можно взглянуть?
— Можно.
Мы пошли к третьему ряду. Я шёл и считал: что он знает? Кто-то сообщил. Кто? Я не сообщал. Лена не сообщала. Тётя Валя? Нет, она только что узнала. Значит, кто-то видел, как я вскрывал машину позавчера ночью. Кто-то со стороны. Кто-то через забор, или с вокзала, или случайный прохожий.
Сорок камер, а я не проверил, кто стоял за забором, когда я ковырялся отвёрткой. Блядь. Мудак. Расслабился.
Чистяков подошёл к «Солярису» и обошёл вокруг. Медленно. Внимательно. Присел у шин. Выпрямился, оглядел лобовое. Листья, пыль, грязь. Три месяца без движения.
— Откройте, пожалуйста.
Я открыл. Отвёрткой, при нём. Взгляд на отвёртку, на меня, но промолчал. Запомнил.
Заглянул в салон. Увидел руль. Пятна. Наклонился ближе. Потом рычаг. Потом спинку сиденья.
Не удивился. Значит, знал.
— Кровь. Интересно. Давно?
— Три месяца, судя по состоянию.
— Вы трогали?
— Проверил. Сухая.
— Что ещё в машине?
— Женская сумка. Была. Хозяйка забрала.
Чистяков выпрямился. Тот самый взгляд, который я знаю с зоны: мент смотрит и ждёт. Не давит. Просто ждёт, пока ты сам скажешь лишнее.
— Хозяйка. Горькова?