Анастасия Леманн – Стоянка. Кровь на руле (страница 8)

Она говорила: «Кровь не моя.» И я ей поверил. Не потому что она хорошо врала, а потому что кровь на руле была расположена так, как если водитель кровил из лица, сверху вниз. Капли на рычаге, мазок на спинке, как будто откинулся. Тот, кто сидел за рулём до неё, истекал кровью. А она села после и рулила, и кровь перешла на её руки.

Она не врала про кровь. Но она врала про всё остальное.

Я вытащил флешку. Положил в карман. Потом достал. Положил в ящик стола. Потом достал из ящика и сунул обратно в карман.

Чистяков вернётся. Чистяков не из тех, кто забывает. Он принесёт бумагу с печатью, и я покажу ему вчерашнюю запись, потому что эту запись не спрятать, она в системе, и он это знает. Но запись трёхмесячной давности, та, на флешке, та, где она вытирает кровь с рук...

Эту запись Чистяков хуй увидит.

Я сел перед монитором. Открыл архив. Нашёл вчерашнюю запись: Лена приходит на стоянку, заходит в будку, выходит с сумкой, уходит. Чисто. Нормально. Женщина забрала свои вещи.

Потом нашёл в системе ту ночную запись, трёхмесячной давности. Оригинал. Который хранился не тридцать дней, а дольше, потому что я расширял память сервера полгода назад и старые файлы не перезаписались.

Палец на кнопке «удалить».

Если удалю оригинал, останется только копия на флешке. Моя копия. Моя страховка.

Если не удалю, Чистяков вернётся с бумагой и техником, и техник найдёт файл, и Чистяков увидит, как она вытирает кровь с рук, и для неё это конец.

Пальцы замерли.

Я думал. Думал о ней, о том, как она стояла в дверях будки с рюкзаком на плече и смотрела мне в лицо, и врала, и знала, что я вижу ложь, и всё равно врала, потому что правда была хуже.

Думал о том, как она кивнула на рисунки. «Это кто рисует?» И обвела стену взглядом, за секунду пересчитав все тридцать семь за одну секунду. Бухгалтер. Считает всё. Людей, деньги, рисунки на стене.

Думал о том, что мне тридцать семь лет, что дочь приходит по воскресеньям, что квартира пустая, что холодильник полупустой, что единственный человек, который со мной разговаривает больше трёх предложений подряд, это тётя Валя с пирожками.

И думал, что всё это не имеет значения. Потому что не моё дело.

Нажал.

Экран мигнул. «Файл удалён.»

Решил.

В кармане лежала флешка с копией. Единственная копия. Которая теперь была единственным доказательством того, что Елена Дмитриевна Соколова, она же Горькова, три месяца назад приехала на стоянку с чужой кровью на руках.

Моя копия. Моя страховка. Мой ход.

Я налил чай. Откусил пирожок. Тесто тонкое, капуста правильная. Надо будет сказать тёте Вале.

На мониторе шестнадцать квадратов. В одном из них, на месте восемьдесят семь, стоял серебристый «Солярис». Пыль, листья, кровь внутри.

Она врала. Я это видел. И удалил запись, которая это доказывала.

Зачем?

Пальцы не двигались.

ГЛАВА 3.

Отдел уголовного розыска занимал второй этаж кирпичного здания за площадью. Я поднялась по лестнице, держась за перила, и на каждой ступеньке повторяла про себя: порезался, уехал в командировку, не вернулся, волновалась, машину бросила, уехала к матери. Порезался, командировка, не вернулся.

Дверь кабинета открылась раньше, чем я постучала.

— Елена Дмитриевна?

Чистяков стоял в дверях, сухой, подтянутый, с блокнотом в руке. Волосы русые, с сединой, коротко стрижены. Складки у рта глубокие, как у человека, который давно не улыбался и не собирается начинать.

— Проходите. Чай будете?

— Нет. Спасибо.

— Садитесь.

Я села на стул, жёсткий, привинченный к полу. Рюкзак на коленях, руки на рюкзаке. Чистяков сел напротив, за стол, и открыл блокнот. Бумажный, с ручкой. Я подумала: в каком году этот человек живёт?

— Елена Дмитриевна, давайте по порядку. Ваш муж, Дмитрий Валерьевич Горьков, тридцать пять лет. Директор ООО «СтройАльянс». Верно?

— Верно.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Три месяца назад.

— Точнее?

— В ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое. Он уехал. Я легла спать. Утром его не было.

— Куда уехал?

— В командировку. На объект. У него стройка в области.

Чистяков записывал. Быстро, мелко, не поднимая взгляда. Я считала, сколько строк он исписал: семь, восемь, девять. Привычка. Считаю всё.

— Машина. Серебристый «Хёндай Солярис», две тысячи девятнадцатого года. Зарегистрирован на него. На стоянке у вокзала стоит три месяца. Вы в курсе?

— Да. Я её туда поставила.

— Зачем?

— Мне нужно было уехать к маме. На автобусе. Машину оставила на стоянке.

— Почему не у дома?

— Паркинг платный. Стоянка дешевле.

— Стоянка тоже платная. Сорок пять тысяч долга.

— Я знаю. Я заплачу.

Чистяков поднял взгляд и посмотрел на меня. Тихо, без давления, но с таким вниманием, от которого хотелось отодвинуться вместе со стулом.

— В машине кровь, Елена Дмитриевна. На руле. На рычаге. На спинке водительского сиденья.

— Я знаю.

— Знаете. И три месяца молчали.

— Это не моя кровь.

— А чья?

— Дмитрия. Он порезался. Перед отъездом. Стеклом.

— Стеклом.

— Да. Стакан разбил на кухне. Порезал ладонь. Сильно. Я предлагала в травмпункт, он отказался. Потом сел за руль и уехал.

— С порезанной ладонью? На стройку?

— Он упрямый.

Чистяков записал. Перевернул страницу.

— Елена Дмитриевна, а почему в машине ваш паспорт на девичью фамилию?

Вот оно. Я ждала этого вопроса с момента, когда вошла. Готовилась. Репетировала.