Анастасия Леманн – Стоянка. Кровь на руле (страница 5)

— Милочка! Это Тамара Петровна, соседка! Вы тут живёте?

Я прижала ладонь к груди и сосчитала до пяти.

— Да!

— У нас батарея потекла! Вода к вам не идёт?

— Нет! Всё сухо!

— А то у Савельевых на третьем весь пол залило! Если польёт, мне стучите!

Шаги по коридору. Я подобрала телефон и села обратно.

Соберись. Соберись, Лена. Считай.

Первая графа: стоянщик. Миха. Видел кровь. Видел паспорт. Знает мой номер. Молчит. Почему молчит? Вариант один: плевать. Вариант два: ждёт, пока расскажу. Вариант три: ждёт, пока заплачу.

Вторая графа: менты. Если стоянщик не позвонил, значит, пока не знают. Но если кто-то видел, как он вскрывал, и стукнул...

Третья графа: люди Краснова. Серый «Патриот», который ждал на заправке. Им нужен Дмитрий, не я. Но через машину выйдут на стоянку. Через стоянку на меня.

Четвёртая графа: Дмитрий. Где? Живой? Три месяца молчит. Потому что ему плевать. Потому что я для него вещь. Мебель. Стул, на котором сидел три года, а потом встал и ушёл.

Сука.

Я легла и закрыла лицо руками. Вспоминала ту ночь. Заправка. Он вышел. Я ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Вышла, обошла заправку. Пусто. Серый «Патриот», стоявший через два места, тоже исчез.

Он уехал. Без меня. Без слов. Бросил с его кровью на моих руках. Ночью, на заправке, посреди трассы.

Я доехала до города. До вокзала. Бросила машину на стоянке. Уехала к матери. Три месяца считала, что обойдётся.

Не обошлось.

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Городской.

Я села на кровати и взяла трубку.

— Елена Дмитриевна?

Голос мужской. Спокойный. Быстрый. Деловой.

— Да.

— Майор Чистяков, уголовный розыск. Мне нужно с вами поговорить.

Пауза. Обои в цветочек. Розочки. Мелкие, одинаковые, ряд за рядом. Я считала: семь в ряду, шесть рядов, сорок две.

— О чём?

— О вашем муже. Дмитрии Валерьевиче Горькове. Вы знаете, где он?

— Нет.

— Елена Дмитриевна, мне бы хотелось обсудить это лично. Вы в городе?

— Да. В городе.

— Завтра, десять утра, отдел уголовного розыска. Знаете, где находится?

— Знаю.

— Жду вас. Всего доброго.

Положил трубку. Вежливо, коротко. И от этой вежливости меня прошиб такой холод, что я натянула одеяло до подбородка и лежала, пока за окном не стемнело.

Стоянщик. Кровь. Менты.

Графа пятая: пиздец.

ГЛАВА 2.

Тётя Валя пришла на смену в восемь утра и с порога начала:

— Миша, а та девушка, что приходила вчера, красивая. Бледная только. Ты бы ей чаю предложил, а не допрос устраивал.

Я переключил камеру на третий ряд и не обернулся.

— Не устраивал.

— А надо бы. У неё взгляд, как у кошки, которую пнули. Ты таких подбираешь.

— Я кошек не подбираю.

— А Полина говорит, подбираешь. Шесть штук в подъезде кормишь.

— Три.

— Полина говорит, шесть.

— Полина преувеличивает.

Тётя Валя поставила на стол пакет, и оттуда потянуло тёплым тестом. Пирожки. С капустой. Каждый день, уже второй год.

— Миша, ты рисунки считал? Я вчера посмотрела, тридцать семь. Тридцать семь воскресений. Это почти десять месяцев. И ни одного пропуска. Полина в тебя, упрямая.

— В мать.

— В тебя. Ирка мягкая, а ты как гвоздь. Вбили и стоишь. Ладно, я на кассу. Пирожки ешь, пока горячие, а то опять остынут.

Она ушла, маленькая, круглая, в пуховом платке, и я остался один с монитором и пирожками. Откусил. Тесто и правда тоньше, чем вчера. Надо будет сказать.

Я перемотал записи.

Три месяца назад. Ночь. Камера номер двенадцать, третий ряд. Время: два сорок семь. На экране серебристый «Солярис» заезжает на стоянку. Медленно, неуверенно, словно водитель не видит разметку. Останавливается на месте восемьдесят семь.

Дверь открывается. Выходит женщина. Камера ночная, чёрно-белая, лицо нечёткое, но видно: торопится. Закрывает дверь. Стоит секунду. Потом делает движение, которое я просмотрел трижды и каждый раз замедлял.

Она вытирает руки о джинсы.

Обеими ладонями, сверху вниз, по бёдрам, быстро, стряхивая что-то невидимое. Ладони на экране тёмные. Контраст отчётливый, даже на ночной камере. Кровь. На руках. Вытерла о штаны и пошла к выходу. Быстро, не оглядываясь. В сторону вокзала.

Я поставил на паузу. Застывший кадр на экране: женщина, спина, тёмная куртка, рюкзак. Идёт к выходу. На джинсах, на бёдрах, где она только что вытирала руки, тёмные полосы. Кровь.

Перемотал. Прогнал снова. И ещё раз. Замедлил момент, когда она выходит из машины. Руки на двери. На руле, который она только что отпустила, тёмные пятна. Те самые, бурые, которые я вчера проверял на ощупь.

Она ехала. Не кто-то другой. Она сидела за рулём, и кровь была на руле, когда она рулила, и на её руках, когда она вышла.

Кровь не её. Она сама это повторила дважды. Но она ехала с чужой кровью на руках и не вызвала ментов, не поехала в больницу, не позвонила никому. Приехала на вокзал. Бросила машину. Уехала.

Это не «порезался муж». Это что-то другое.

Я закрыл запись и потёр пальцы. Быстро, нервно. Потом остановился.

Не моё дело.

Телефон на столе. Я взял, открыл её номер. Закрыл. Открыл. Закрыл.

Не моё дело. Какого хуя я вообще лезу.