Анастасия Леманн – Стоянка. Кровь на руле (страница 3)

— Десять не покрывает даже месяц. Машина стоит, пока долг не закрыт.

— Тогда мне нужна хотя бы сумка. Из машины. Чёрная, маленькая.

Он полез в ящик стола, достал мою сумку и положил передо мной. Я схватила, открыла, и пальцы нашли паспорт раньше, чем голова успела подумать.

Соколова Елена Дмитриевна.

Девичья фамилия. Паспорт, который я хранила как запасной аэродром. На случай, если придётся бежать от Дмитрия и стать невидимой.

Этот мужик вскрыл машину. Открыл сумку. Видел паспорт. Нашёл мой номер через базу. Позвонил.

Я подняла на него взгляд.

— Вы видели...

— Видел.

Пауза. Он смотрел на меня ровно, без любопытства, без жалости.

— И?

— И ничего. Пока.

— Кровь не моя.

— Не спрашивал.

— И не спросите?

— Не моё дело.

Я стояла с сумкой в руках и не понимала, что делать. Он не давил. Не угрожал. Сидел в своей будке, пил чай из белой кружки без надписи и ждал.

— Сколько у меня времени? На долг.

— Неделя. Не закроешь, передаю на штрафстоянку.

— А менты?

— Менты это отдельный разговор. Пока не звонил.

— Вы обещали не звонить.

— Я обещал подождать. Ты приехала. Посмотрим.

«Посмотрим». Это слово прозвучало так, что оно могло значить «да», «нет» и «иди на хуй» одновременно.

— Как вас зовут?

— Миха. Просто Миха.

— Просто Миха, а фамилия?

— На квитанции будет.

— А без квитанции нельзя?

— Колесников. Михаил Сергеевич. Достаточно?

— Достаточно.

Я убрала сумку в рюкзак. За его спиной, на стене будки, кнопками были приколоты рисунки. Детские, цветные, на тетрадных листах. Я насчитала тридцать семь. Тридцать семь рисунков на стене сторожевой будки.

— Это кто рисует?

— Дочь.

— Сколько ей?

— Девять.

— А это она вас нарисовала? С ушами?

Он посмотрел на рисунок, потом на меня.

— С ушами.

— Похоже.

Он не улыбнулся. Но морщина между бровей стала чуть мягче, и я подумала: ладно, этот мужик не робот. Где-то внутри, за серой курткой и серыми стенами, что-то живое.

— Можно заглянуть в машину? На минуту?

Он допил чай, поставил кружку и встал. Молча пошёл к третьему ряду. Я за ним.

Серебристый «Солярис» стоял в углу, покрытый пылью и сухими листьями. Миха открыл дверь тонкой отвёрткой, щелчок, и отошёл.

Я заглянула внутрь и увидела руль.

Бурые пятна. Размазанные по дуге, засохшие, потрескавшиеся. На рычаге коробки. На спинке сиденья. Кровь Дмитрия, которая капала с его разбитого лица, пока он гнал машину по ночному городу, а я сидела рядом и прижимала к его носу полотенце.

Три месяца назад.

Я стояла и смотрела на бурые разводы, и в голове защёлкал счётчик: активы, пассивы, сальдо. Привычка бухгалтера.

Активы: здоровье, свобода, паспорт на девичью, десять тысяч.

Пассивы: долг мужа, менты, люди Краснова, кровь в машине, стоянщик.

Сальдо отрицательное.

— Насмотрелась?

Я закрыла дверь.

— Насмотрелась.

Мы пошли обратно. Миха шёл впереди, руки за спиной, тихо. Не шёл, а перемещался, без звука, без лишних движений.

У будки он остановился.

— Неделя. Сорок пять. Или штрафстоянка.

— А менты?

— Посмотрим.

— Ты всегда так отвечаешь? «Посмотрим»?

— Всегда.

— И это значит что?

— Это значит «посмотрим».

Я хотела сказать что-нибудь ещё, но не нашла слов. Он стоял передо мной, невзрачный мужик в серой куртке, и мне хотелось одновременно ударить его и попросить о помощи. Ударить, потому что он видел кровь и молчал, и это молчание висело между нами, тяжёлое. Попросить о помощи, потому что просить больше было некого.

Я не сделала ни того, ни другого. Развернулась и пошла к выходу.