Анастасия Леманн – Личная помощница для босса (страница 2)

— Максим Фёдорович, вы…

— Роза Алексеевна, Ростовские люди серьёзные! Они попечители этого университета, на их деньги у вас в деканате окна стоят! И я со своего места полечу, и вы вслед за мной, это я вам гарантирую! Парень вашу Яхонтову, видите ли, бросил, и она в приёмную не пойдёт, у неё душевная травма! Да любая была бы счастлива проходить практику у Ростовских, любая! Пётр Валентинович с утра ждёт человека, а мне какую причину называть? Свиристелку парень бросил? Вы декан или кто?

Он резко обернулся и наткнулся на меня. Глаза у него были карие, цепкие, и смотрел он с таким интересом, что я растерялась.

— Девушка, вас как зовут?

Кирсанова схватилась за край стола. Он взял меня за руку выше локтя и поставил между собой и ею, как ставят ребёнка перед гостями: вот, полюбуйтесь.

— Снежана Кошкина.

— Кошкина. Павла Кошкина сестра?

— Родная.

— Вот и отлично. Снежана Кошкина будет у Ростовских!

— Максим Фёдорович, это невозможно, она распределена в типографию, и потом, вы же помните, чем кончилось с Павлом Кошкиным…

— Послушайте, я так сказал, значит, так будет! Снежана, подождите меня за дверью, пожалуйста!

Я вышла и прижалась лопатками к стене. Приёмная Ростовских, место Яхонтовой, досталась мне за полторы минуты. Это сон или Паша наконец упросил на небесах ангелов и мне выдали лотерейный билет?

Брат, я очень скучаю… Если бы ты знал, как мне здесь плохо. Но я буду держаться, ради себя, ради Даньки и Ули. Их я не брошу никогда.

Дверь деканата открылась раньше, чем я успела вытереть нос. Кирсанова вышла первой, прикрыла за собой створку и подошла ко мне вплотную.

— Не обольщайтесь, Кошкина. Вас туда берут не за ум, вами затыкают дыру. Ростовские таких, как вы, едят на завтрак. Через неделю вы вернётесь, и типография покажется вам курортом.

— Через неделю, Роза Алексеевна, я принесу вам оттуда рекомендацию. Повесите в рамочку.

В машине Максим Фёдорович закурил, как только мы встали в пробку на набережной, и опустил стекло.

— Павел был хватким. Да и человеком хорошим. Мне жаль, что так вышло, Снежана.

Я кивнула. С такими людьми я разговаривать не умела даже в те времена, когда Паша возил меня на светские вечера: стояла у стены и молчала. Я вообще-то из деревни. Родители пили безбожно, и нас с братом забрали в детский дом, когда мне было семь.

— Говорят, он играл? И вы закрыли все его долги?

— До копейки. Простите, я не очень хочу об этом говорить.

— Это вы меня простите. Странно только. Я три года сидел с ним в одном деловом клубе и за картами не видел его ни разу.

Он выбросил окурок и закурил снова, а я отвернулась к окну. Долги были, расписки тоже. Их привёз Костя Рыбин, Пашин партнёр, и ещё плакал у нас на кухне.

— Вам не кажется, что в этой компании я буду лишняя?

— Нет, Снежана. Я уверен, лишней вы там точно не будете.

Здание Ростовских поражало. Я, как заворожённая, смотрела на лепнину под потолком холла и на люстру, достойную дворца. У проходной нам навстречу вышла из лифта девушка в шубке с горностаем, у меня когда-то была такая же. На десятом этаже нас встретила приёмная в зеркалах, и что-то мне подсказывало, что рамы на них покрыты не краской под золото. Реклама — двигатель торговли, а хороший понт дороже денег.

— Присядьте, пожалуйста, на диван.

Проректор скрылся за правой дверью. Я села на чёрный диван, взяла журнал, и почти сразу правая дверь распахнулась, и оттуда вылетел рослый молодой мужчина. Из кабинета ему в спину гремел голос.

— Я тебе всё сказал, Богдан! Тебе двадцать восемь лет! Если ты до лета не возьмёшься за ум, офис получит твой старший брат, а ты пойдёшь к нему в подчинённые! Ещё одна твоя выходка, и всё!

Следом вышел седеющий импозантный человек. Ростовского-старшего я узнала сразу: его лицо висело у нас в университете на стенде попечителей. Младший даже не обернулся.

— Папа, там холоп твой из университета приехал!

Тут он увидел меня. Синие глаза прошлись по мне сверху вниз и остановились на дерматиновой сумке на коленях, и рот у него поехал в сторону.

— Да уж. Боюсь, половину клиентов мы потеряем. Папа, пожми холопу руку, он решил разрушить твой бизнес и посадил в приёмную очкарика!

Я едва сдержалась. Да, вижу я плохо, зато очки у меня стильные и модные — последнее, что осталось от прежней жизни, когда я была золотой молодёжью с сумкой из крокодиловой кожи и французскими духами. Если проректор для этого мажора холоп, то стесняюсь спросить, кто тогда я. Ну погоди, Богдан. Ты плохо знаешь, какой стервой я могу быть.

— Перед девушкой извинись!

— Ага, бегу и волосы назад!

Он исчез за поворотом коридора. Я прижала к себе сумку и подняла голову: на меня смотрел его отец большими голубыми глазами, уже спокойно. Ни я, ни мой вид в этот интерьер не вписывались.

Надеть мне сюда в понедельник было нечего: всё хорошее я распродала за бесценок, лишь бы выпутаться из долгов. Может, сбежать, пока не поздно? Кажется, поздно… Господи, пронеси.

— Пойдёмте, Снежана. Не обращайте на него внимания.

В кабинете Пётр Валентинович усадил меня в кресло и сам сел не за стол, а напротив.

— Павла я знал. Теперь к делу. Секретарь у меня ушла в декрет, а практиканток в приёмную я каждый год беру с пятого курса, и называется это у нас теперь по-другому. Личная помощница. Приёмная у нас с сыном одна на двоих: моя дверь направо, его налево. Помогать будете обоим. Справитесь с обоими?

— С вами справлюсь.

— А с ним?

— А его, Пётр Валентинович, в детском доме за «очкарика» оставили бы без компота. Я попробую тем же способом.

Он рассмеялся так, что проректор у окна чуть не пролил чай.

— С понедельника, к девяти. Практикантам я плачу, если есть за что. И запомните, Снежана: боссов в этом здании двое, но ваши бумаги подписываю я.

У лифта стоял Ростовский-младший и крутил на пальце ключи. Двери разъехались, он пропустил меня вперёд и вошёл следом.

— До понедельника, очкарик. Спорим, до пятницы вы отсюда сбежите? Практикантки у отца дольше недели не держатся.

— На что спорим, Богдан Петрович?

— На что хотите.

— На извинение. При всех. С волосами назад.

Он перестал крутить ключи. Лифт пошёл вниз, и до первого этажа мой будущий босс не сказал больше ни слова.

ГЛАВА 2.

— Отлично выглядишь. В какую фирму взяли?

Лена стояла в дверях кухни и держалась за голову. От неё опять несло вчерашним, и настроение, которое я с шести утра собирала по кусочкам, улетучилось сразу. Я как раз заканчивала с лицом у зеркальца на подоконнике: чуть фарфоровой пудры, румяна, от которых кожа кажется здоровой, нежно-розовый блеск. Люди из высшего общества очень любят румяна, это я знала точно. Глаза тронула тушью, а за ухом оставила каплю французских духов из флакона, купленного ещё при Паше.

Белая нейлоновая блузка с кружевом и чёрная юбка-карандаш сидели на мне изумительно. Блузку я любила за мягкую, нежную ткань, а сидела она так потому, что после гибели Паши я сильно похудела. Я помнила, как равнодушно впихивала в себя какую-то еду и ничего не хотела: ни есть, ни пить. Мы с братом всегда были одним целым, в детском доме я бы без него не выжила, а потом в один день его не стало.

— К Ростовским. Лена, отведи детей, пожалуйста! Я опаздываю! Завтрак на плите!

— Голова болит. Снеж, у тебя пятисот рублей не будет?

— Нет. Ты обещала, Лен. До девятнадцатого осталось восемнадцать дней.

— Да устроюсь я на эту работу! Успокойся!

Она налила себе воды из-под крана и ушла в комнату. Хороша она была до сих пор, глазищи цвета морской волны, и Пашу я понимала. Только красотой в ней всё и заканчивалось. Красивая пустая кукла, которой были нужны наряды, мужчины и рюмка, а двое детей в этот список не помещались.

— Иди, — сказал Даня и снял с крючка Улину куртку. — Я сам отведу. Ты опоздаешь.

Уля вышла в коридор в одном сапоге, с зайцем под мышкой, и уставилась на мои губы с блеском.

— Снежа, а ты теперь начальница?

— Нет, зайка. Я помощница начальника.