Анастасия Леманн – Личная помощница для босса (страница 1)

Анастасия Леманн

Личная помощница для босса

ПРОЛОГ.

— Снежана!

Я подняла голову с локтя. Надо мной стояла наша декан Роза Алексеевна Кирсанова, и по её лицу было видно, что стоит она давно.

— Вот что я сейчас сказала?

Аудитория грохнула. Смеяться легко, когда за твою учёбу платят родители, а сам ты не таскал до пяти утра подносы в ресторане и не засыпал потом на третьей паре щекой на тетради. Я стёрла с лица сонное выражение и села прямо.

— Вы сказали, что с первого марта мы идём на практику, Роза Алексеевна.

— Я сказала, что с вами никто не будет возиться и нянчиться! Пятый курс, последний! От рекомендации зависит, возьмут вас потом на работу или нет, и я надеюсь, вы это понимаете, Кошкина! Доброе утро!

Курс заржал снова, как кони. Оля Яхонтова, первая красавица потока и дочь владельца отеля «Яхонт», повернулась ко мне с первого ряда и оглядела от очков до сапог, которым шла третья зима. Год назад она занимала мне место рядом с собой, заказывала на двоих пиццу и называла меня лучшей подругой.

Кирсанова вернулась к кафедре и взяла со стола лист.

— Списки. Слушаем и не переспрашиваем. Яхонтова, компания Ростовских, приёмная.

По рядам прошёл завистливый гул. Ростовские были самой крупной рекламной компанией не только в Петербурге, но и в России, и после их приёмной на работу брали с закрытыми глазами. Оля улыбнулась так, словно ей сообщили, что сессию отменили.

Дальше шли банк, телеканал, сеть гостиниц. Фамилии детей богатых родителей ложились на хорошие места одна за другой, и ни одна меня не удивила. Я ждала свою и думала не о красивой строчке в дипломе. Мне нужна была бумага с печатью, по которой берут на нормальную дневную работу с договором и зарплатой, потому что дома меня ждали Данька и Уля, дети моего брата, а Данина учительница после последнего собрания уже спрашивала, кто у нас в доме взрослый.

— Кошкина.

Я подняла ручку над тетрадью.

— Типография на Обводном, архив. Практика без оплаты.

Кто-то на заднем ряду хрюкнул. Архив типографии был местом, куда за пять лет не отправили ни одного человека с нашего потока, даже тех, кто сдавал экзамены с четвёртого раза. Туда не распределяли, туда ссылали.

— Роза Алексеевна, у меня средний балл выше, чем у половины списка.

— У вас, Кошкина, сон на лекциях выше, чем у всего списка. Садитесь.

— Я не вставала.

— Вот и не вставайте.

Пока был жив Паша, Кирсанова при мне разве что в книксене не приседала. Мой старший брат Павел Кошкин был из тех, о ком пишут в деловых новостях, а я ездила на своей машине и считалась королевой этого самого курса. Потом брат погиб в аварии, счета опустели за два месяца, машину пришлось продать, и оказалось, что королева без денег на нашем факультете называется по-другому. Увы и ах.

Яхонтова обернулась ещё раз и подпёрла щёку ладонью с маникюром цвета спелой вишни.

— Не расстраивайся, Кошкина. Тебя к Ростовским тоже пустят. С подносом.

Курс засмеялся в третий раз, и громче всех смеялись те, кто прошлой зимой пил шампанское у меня дома. Я перевернула страницу пухлой тетради и вывела сверху число. Рука писала ровно, буква к букве, и головы я так и не подняла. Держись, Кошкина. Кошкины не плачут, тем более при Яхонтовой.

— Оля, поднос тоже надо уметь держать. У тебя не получится.

ГЛАВА 1.

— О, Снеж, привет!

Лена вышла в коридор, придерживаясь за косяк, помятая, с отпечатком подушки на щеке, во вчерашнем халате. От неё несло перегаром. Часы в прихожей показывали половину четвёртого, и после лекции у Кирсановой мне только этого не хватало.

— Данька через двадцать минут придёт из школы. Ты Улю забрала?

— Голова болит, Снеж. Я сейчас, я только умоюсь.

— Лена, ты работать вообще собираешься? Мне очень тяжело! Я простой человеческой помощи хочу! Я всё понимаю, но Даня и Уля тебе не чужие, это твои дети!

Она втянула голову в плечи и улыбнулась виновато, как улыбалась всегда, когда сказать было нечего. Я махнула рукой. Господи, хорошо, что брат этого не видит. От того, чтобы выставить Лену из моей квартиры, её спасали двое: Данька и Уля. Квартиру в центре Паша подарил мне на двадцать лет, их собственный дом прошлым летом ушёл за долги, и с тех пор мы жили вчетвером на мои чаевые.

Мне было двадцать три года, я училась на пятом курсе, по ночам носила подносы в ресторане «Семь самоваров», и у меня было двое детей, по бумагам не моих. Мы с Пашей сами выросли в детском доме. Там кормят, одевают и учат, только ты там ничей, и я не понаслышке знала, каково это.

Я сходила в садик за Улей, и всю дорогу обратно она рассказывала мне, что воспитательница разрешила ей быть на утреннике лисой. На нашей лестничной площадке, на ступеньке, сидел Даня с рюкзаком на коленях. Рядом стояла сухая женщина в сером пальто, с папкой на молнии под мышкой.

Даня встал мне навстречу.

— Мама не открывает. Я звонил.

— Кошкины здесь живут? Инспектор опеки. В школе сказали, что мать пришла на родительское собрание нетрезвой.

Я отперла дверь. Прятать мне было нечего, кроме Лены. Инспектор прошла по квартире, ничему не удивляясь: открыла холодильник с супом, котлетами и йогуртами для Ули, заглянула в ванную, постояла в детской, где на столе лежали Данины тетради, а на полке Пашины часы, которые я берегла до Данькиных восемнадцати. Потом она дошла до кухни. Лена сидела там с мокрыми после умывания волосами и держала чашку двумя руками.

— Вы Елена Кошкина? Работаете?

— Я приболела. Да устроюсь я на эту работу, мне уже обещали место!

— Я вижу, чем вы приболели. Кто в доме готовит?

— Снежана, — ответил из коридора Даня. — И уроки со мной делает Снежана. И на собрание пусть в следующий раз она идёт.

Лена заплакала, тихо и привычно, а инспектор кивнула мне на дверь, и мы вышли в прихожую. Уля тут же обхватила мою ногу.

— Вы детям кто?

— Тётя. Сестра их отца.

— Работаете?

— Учусь. Ночью работаю в ресторане, без оформления.

— Значит, по бумагам вы не работаете нигде, а ночью дети остаются с ней.

Возразить было нечем. Она расстегнула папку, что-то записала и посмотрела на меня поверх листа без всякой злости.

— Слушайте меня внимательно. Я вижу, кто в этом доме детям мать. Но по закону мать она, и, пока это так, записать детей на вас я не могу. Через месяц, девятнадцатого марта, я приду снова. Если она по-прежнему пьёт и не работает, я выхожу в суд. Тогда дети идут либо к родственнику, у которого есть жильё и доход по договору, либо в центр. Жильё у вас есть.

— В центр они не пойдут.

— Это решаю не я и не вы. Это решает бумага. Принесите мне бумагу, Снежана.

Дверь за ней закрылась. Улина варежка всё это время была у меня в руке, и я скрутила её в жгут. Месяц. За месяц мне, официантке без оформления, надо было стать человеком с бумагой, а у меня были пятый курс, ночные смены и Лена. И ещё слово «центр», сказанное так буднично, будто речь шла о продлёнке.

Даня стоял у вешалки, не сняв куртку, насупленный, вылитый Паша в детдомовском коридоре.

— Я в центр не пойду. Я сбегу.

— Никто никуда не пойдёт, Дань. Слово даю.

Из кухни вышла Лена с красным носом и встала в дверях, обнимая себя за локти.

— Она что, правда может их забрать? Снеж, ты же ей скажешь, что я хорошая мать? Ты же скажешь?

— Я ей врать не буду, Лена. Она не слепая.

— Ах вот как! Конечно, ты у нас святая, а я дрянь! Ты хоть помнишь, что это мои дети, а не твои?

— Каждую ночь, когда ухожу на смену и оставляю их с тобой.

Она открыла рот и закрыла, потому что через два часа мне и правда надо было на смену, а суп на завтра варить было некому, кроме меня. Даня молча забрал Улю в детскую. В девять лет он уже умел укладывать сестру сам, и гордиться тут было нечем.

Слово я дала, а в пятницу через неделю пришла в деканат за направлением в архив типографии, из которого бумагу с печатью не выносил ещё никто. Из-за двери на весь коридор кричал мужской голос, и через слово в нём звучало «Роза Алексеевна».

Я постучала, вошла и остановилась на пороге. Кирсанова стояла у своего стола, как первокурсница на пересдаче, а по кабинету ходил мужчина в дорогом пальто. Я знала его в лицо: проректор по работе с партнёрами, тот, что каждый сентябрь говорил нам речь со сцены. С высокомерного лица Кирсановой ушли вся спесь и лет пятнадцать. Красавицей она никогда не была, молодящаяся особа с заносчивым характером, и не любил её никто, даже я в свои лучшие времена.