Анастасия Леманн – Личная помощница для босса (страница 3)
— А он добрый?
— Он очкариков не любит.
— Тогда сними очки и укуси его.
Даня засмеялся в воротник, и это был первый его смех за неделю. Я застегнула Уле второй сапог и вышла, пока не передумала.
Оставлять детей на Лену я не хотела даже на полчаса, и на душе у меня было гадко, пока я шла к остановке. Маршрутки не было долго. Я стояла на ветру, когда в кармане дёрнулся телефон.
«Улю сдал. Воспитательница спросила, почему опять я. Я сказал: мама болеет».
Врал он за взрослых уже без запинки. Так же маленький Пашка врал соседям, что мама болеет, когда носил нам от них еду. Мама наша, белокурая, кудрявая, городская, влюбилась в первого деревенского красавца, который отслужил, вернулся и пил, как пила вся его родня. Когда мне исполнилось два, пили уже оба.
Я набрала: «Больше за неё не ври». Стёрла и написала: «Спасибо, Дань». Пашка, я справлюсь… Слово даю.
Охранник на проходной сухо кивнул. Пальто я сдала в гардероб, и какая-то шатенка у зеркала проводила взглядом мой воротник. У лифтов стоял автомат с горячими напитками, и я полезла в кошелёк за мелочью на чай с лимоном, потому что с утра ничего не ела. Очки с мороза запотели, я сняла их и стала протирать платком.
— Личная помощница босса чай в автомате не покупает. Заваривать его входит в её обязанности. Забыли? Может, вы и принтером из соседнего кабинета пользоваться начнёте?
Монета выскользнула у меня из пальцев и покатилась по мрамору. Ростовский-младший наступил на неё ботинком, поднял и опустил в щель автомата. Этакий синеглазый мачо, которому никогда в жизни не приходилось считать мелочь.
— Слушайте, помощница, а без очков вы красивее. Правда, веснушки. Тонального крема нет? До первой зарплаты далеко, отец у нас жадный. Хотя такую красоту кремом не скроешь. Ничего, скоро выйдет солнце, ваш лучший друг.
— Почему это оно мой друг?
— Потому что вы Снежана. Снегурочка. Весна на дворе, растаете.
— Крем у меня есть, Богдан Петрович. Совести в продаже не было, а то я бы и вам захватила.
— О, она ещё и кусается! Отец будет в восторге. Он обожает, когда в приёмной кусаются, это отпугивает просителей.
Я забрала стаканчик. Он уехал первым, а я дождалась следующего лифта.
Понятно. Сын шефа решил, что я груша для битья, и травля с нашего курса переехала вместе со мной на десятый этаж. Потрясающе, жизнь не давала мне лёгких вариантов. Веснушки, да, согласна, они преследовали меня с детства. Я не была ни красавицей, ни уродиной, а яркий макияж не любила никогда, даже когда могла позволить себе любой.
На десятом этаже, за углом у приёмной, разговаривали двое, и я остановилась, пока меня не заметили.
— Твой отец реально взял этот отстой на работу? Ты видел её блузку? Что это за кружева и вензеля? Пятидесятые? Или сороковые? Так сейчас не ходят! Ещё и в приёмную посадить такое! Да она всех клиентов распугает! Отстой немодный!
Я осторожно выглянула. Ну конечно: ноги от ушей, короткая юбка, блузка по последнему писку моды и красные лакированные туфли. Свои такие же я продала одними из первых. К этому прилагались фигура без единого изъяна и роскошные каштановые волосы. Незнакомка облокотилась на плечо Богдана, а он вдруг снял её руку, как снимают с пиджака чужую нитку.
— Слушай, Марта, займись лучше делом. Постель не повод, чтобы я постоянно прикрывал тебя перед отцом!
Он поднял голову и увидел меня. Про блузку он не сказал ни слова, и за это я была ему почти благодарна. Я прошла мимо них в приёмную с прямой спиной. Просто прекрасно… Первый рабочий день начинался на ура.
До обеда я разобралась с телефоном, с почтой и с тем, какая из двух дверей как хлопает. В половине первого из правой вышел Пётр Валентинович и положил передо мной папку.
— Снежана, посмотрите, пожалуйста, эти бумаги. Вот это надо распечатать, здесь всё отсканировать, и желательно побыстрее! Это договор с Москвой, с Гараниным, оригинал с подписями. Очень важные для нас бумаги!
— Сделаю, Пётр Валентинович.
— Мне надо отъехать, отдадите Богдану. Кстати, сейчас обед, у нас внизу очень вкусное кафе. Там изумительные колобки с мясом! Есть ещё с изюмом, но с мясом просто объедение, сам иногда туда хожу!
Наверное, моё замешательство он оценил правильно, потому что тяжело вздохнул и полез во внутренний карман.
— Не стесняйтесь, Павел на моём месте сделал бы то же самое. Аванс я вам выпишу. А пока вот, возьмите.
На стол легла пятитысячная купюра. Я отодвинула её обратно, к его руке.
— Что вы, не надо!
— Снежана, перестаньте. Возьмите и идите покушайте. Я уехал!
Сначала я всё-таки сделала дело. Отсканировала договор до последней страницы, сохранила в папку на компьютере приёмной, сняла копии, а оригинал вместе с копиями убрала в шкаф, на вторую полку. Только потом спустилась вниз.
В офисном кафе было чисто и уютно, и на витрине лежали те самые колобки, круглые, румяные, размером с кулак. Я взяла один с мясом, один с изюмом и чай и села подальше от окна. Вот придут деньги, куплю Дане новую куртку, а Ульяне сапожки. Когда-то у них было всё самое яркое и модное, а теперь Даня ходил в куртке, из которой вырос, и ни разу не пожаловался. Может, я и не задержусь в этой крутой фирме, но после неё меня возьмут в другую, попроще, и бумагу для опеки я принесу.
— Пятидесятые!
Звонкий голос за спиной принадлежал той самой Марте, сомнений быть не могло. Я покосилась через плечо. Рядом с ней стояла худая блондинка в чёрном платье, в замшевых ботфортах и колготках в полоску. Красиво. Полосатая оглядела мой поднос и скривила губы, а Марта подошла вплотную к моему столу.
— Эй, помощница. Этот стол наш.
— Здесь свободно ещё три.
— Ты не поняла. В этом здании всё, на что я смотрю, моё. Столы тоже.
— Тогда не смотрите, пожалуйста, на мой колобок. Он один с мясом остался.
Кто-то у кассы хохотнул. Марта медленно выпрямилась и повернулась к подруге.
— Господи, сколько ей лет? Она же студентка! И косметикой не пользуется. На куклу из киоска похожа, только в очках. Ты её личное дело видела?
— Я его оформляла. Детский дом, ночами носит подносы в «Семи самоварах», сама в анкете написала, на руках чужие дети. Благотворительность у нас теперь сидит в приёмной.
Они прошли к кассе, не понижая голоса. Я откусила колобок с мясом, и он оказался таким, что на секунду мне стало всё равно. Да хоть на матрёшку похожа, плевать на них. Пашка обещал мне когда-то: раз родители нам ничего не дали, он всё сделает сам, и я буду жить как принцесса. Слово он сдержал, только ненадолго. Теперь моя очередь держать слово, и я его сдержу, даже если ради этого придётся каждый день обедать под «пятидесятые».
Когда я вернулась в приёмную, Богдан Ростовский уже стоял там у окна. Он обернулся и окинул меня взглядом, быстро и по-кобелиному. Красивый, чего уж там. О нём писали все модные блогеры: самый завидный жених Петербурга.
— Вы где бродите, Снегурочка? Где документы?
— В шкафу, сейчас.
Я открыла шкаф. Вторая полка была пустая. Я переложила с первой журналы, заглянула на третью, присела к нижней и вытряхнула даже коробку со скрепками, хотя папка с договором туда не влезла бы никогда.
— Минутку! Я помню, я оставила их здесь!
Ростовский демонстративно посмотрел на часы.
— Снегурочка, вы отнимаете моё время. Ладно, я подожду, мне же совершенно некуда спешить, у меня всего-то Москва ждёт на телефоне.
Он сел на стул для посетителей, закинул ногу на ногу и стал наблюдать. Я обошла приёмную по кругу, выдвинула каждый ящик своего стола и проверила принтер, а он следил за мной с интересом ребёнка, у которого хомяк впервые побежал в колесе.
— Вот сюда же положила! На вторую полку!
Он встал. Двумя пальцами выдвинул из-под моего стола мусорное ведро, заглянул в него и вынул оттуда папку Петра Валентиновича. С неё капало. Оригинал с подписями и мои копии были залиты сладким чаем, листы слиплись, буквы на первой странице поплыли синими разводами, а из середины торчал ломтик лимона.
— Это что?
Я опустилась в кресло. Этого не могло быть: ещё до обеда я закрывала дверцу шкафа своими руками.
— Я этого не делала. Сами подумайте, зачем мне это надо?
Голос у меня был уже мокрый. Так, только не разреветься. Ни за что. Ты Кошкина, в конце концов, соберись. Кошкины не плачут, тем более при мажорах с синими глазами.
— Богдан Петрович, я сама закрывала шкаф. В двенадцать пятьдесят.
— А в час десять вы ели колобки. Знаю, мне уже доложили, что взяли вы два.
— Здесь что, считают, кто сколько съел?
— Здесь считают всё, Снегурочка. Привыкайте.
Он не стал ни смеяться, ни кричать, и от этого было только хуже. Мокрую папку он положил обратно в ведро, поднял его за край и пошёл с ним к своей двери.
— Отец вернётся через сорок минут. Камеры в приёмной пишут с девяти утра. Сидите здесь, Снегурочка, и ничего не трогайте.