Анастасия Кузнецова – Наследники пепла (страница 1)
Наследники пепла
Анастасия Кузнецова
© Анастасия Кузнецова, 2026
ISBN 978-5-0070-3491-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Старый бетонный пирс, изъеденный солью и временем, уходил в темноту, как дорога в никуда. Когда-то здесь швартовались рыбацкие шхуны, пахло смолой и свежей рыбой. В этом году август выдался душным: воздух, пропитанный йодом и гниющей тиной, застыл неподвижным пластом, и даже море внизу не приносило прохлады, оно лениво ворочалось, разбиваясь о сваи с тяжелым вздохом. Где-то далеко, за линией горизонта, ворочались грозовые фронты, но до города им было не добраться, небо над пирсом оставалось чистым и равнодушным, как взгляд мертвеца.
Ева перевела взгляд на свои руки, лежащие на коленях. На безымянном пальце правой руки блеснуло тонкое серебряное кольцо, подарок бабушки, которое она носила не снимая. Она машинально повернула его вокруг пальца, чувствуя гладкий, нагретый металл.
В центре пирса дрожал неровный круг света. Дюжина свечей в пыльных бутылках из-под дешевого бурбона отчаянно боролась с наступающим мраком. Стекло бутылок было покрыто слоем сажи и застарелой грязи, горлышки обгорели, почернели, а воск натеками стекал по бокам, застывая неровными сталактитами. Пламя то и дело пригибалось к самому воску, словно чья-то невидимая рука пыталась его задушить, а затем снова вытягивалось, отбрасывая на бетон длинные, изломанные тени.
Молчание, осевшее на пирсе обладало весом, плотностью и едким привкусом железа. Оно давило на плечи, заставляя каждого присутствующего сутулиться сильнее, чем обычно. Это была тишина затянувшейся петли, которая медленно затягивалась на пяти шеях сразу.
Ева поймала на себе взгляд Марка. Он сидел напротив, поджав одну ногу под себя. В его тёмных глазах, подсвеченных снизу синим пламенем свечей, плясали маленькие язычки огня. Она первая отвела взгляд, уставившись в пол, где у её ног лежала тень, неестественно вытянутая и искажённая.
Каждый из них смотрел в свою сторону, но видел одно и то же: пустое пространство между Марком и Эммой. Там, где ровно год назад стоял Джек. Его отсутствие ощущалось физически, как сквозняк в наглухо запертой комнате или как фантомная боль в ампутированной конечности. Им не хватало его резкого смеха, запаха его дешевых сигарет и того дурацкого оптимизма. Без него они казались случайными прохожими, которых насильно удерживал вместе этот трещащий на ветру огонь.
Эмма нервно теребила тонкую серебряную цепочку на шее, на ней висел маленький кулон в виде сердечка, когда-то подаренный Джеком. Металл потускнел от времени и прикосновений, на гладкой поверхности остались мельчайшие царапины. Пальцы её скользили по цепочке, перебирая звенья, задерживаясь на замке, снова возвращаясь к сердечку.
Лиам не выдержал первым. Тишина для него всегда была предвестником катастрофы. Его пальцы, мелко дрожащие, вцепились в горлышко бутылки. Он запрокинул голову, и кадык заходил ходуном, пока дешевое вино жгло горло. Лиам пил жадно, захлебываясь, словно пытался утопить в этом терпком соке свой страх. Осушив бутылку до половины, он нетвердой походкой подошел к самому краю, где бетон крошился под ногами, осыпаясь в бездну мелкими камушками. Его долговязая, худая фигура в выцветшей майке казалась совсем беззащитной на фоне огромного черного неба.
— За тебя, дружище, — выдохнул он в темноту.
Он перевернул бутылку, и остатки темной жидкости потекли вниз, сливаясь с чернотой моря. А затем, выкрикнув что-то нечленораздельное, замахнулся и со всей силы швырнул стекло вглубь. Бутылка перевернулась в воздухе несколько раз, поймав блик от далёкой звезды, и ушла под воду с глухим, прощальным бульканьем.
Ева не сводила глаз с того места, где тьма сомкнулась над стеклом. По черной поверхности пошли круги, безупречные, геометрически правильные кольца, которые медленно расползались вширь, пока не разбились о склизкие сваи пирса. В горле пересохло так, будто она наглоталась того самого морского песка, что покоился на дне.
Лиам опустился на край, опасно свесив ноги в пустоту. Бетон под ним осыпался, и несколько камешков полетели вниз. Его движения были рваными, лишенными координации. Внезапно он запрокинул голову и закричал дико, надрывно, вкладывая в это «Эхэээй!» захлебывающееся отчаяние. Влажный соленый ветер подхватил его пшеничные, вечно растрепанные волосы, превращая их в золотистый ореол. Звук улетел в пустоту горизонта и не вернулся. Раскинув руки в стороны, Лиам замер, похожий на нелепое, подбитое распятие на фоне бескрайней ночи.
Эмма поднялась со своего места, неловко, едва не зацепив одну из свечей подолом платья, и медленно побрела к краю, опустилась на бетон рядом с Лиамом и склонила голову, доверчиво опустив ее на плечо друга. Она протянула ему новую бутылку, едва коснувшись его пальцев своими холодными и липкими от пролитого вина. Стеклянный бок бутылки тускло блеснул, поймав последний умирающий огонек ближайшей свечи. Было заметно, как Эмма мелко, едва уловимо дрожит, всем телом прижимаясь к его плечу.
Ева сдавила ладонями голову, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тяжелая, вязкая кровь. Каждое движение Лиама, каждый всполох волос Эммы отдавались в ее голове болью. Опершись на дрожащие руки, она медленно поднялась на ноги. Пальцы нащупали на ткани джинсов острые крошки раскрошенного бетона; она стряхнула их нервным, резким движением.
Холодные, грубые пальцы скользнули по её запястью. Она узнала это прикосновение, жёсткое, требовательное, с шершавыми мозолями на подушечках. Ева одернула руку и сделала шаг назад, увеличивая дистанцию между ними.
— Всё нормально? — Марк чуть склонил голову и прищурился. Свет свечей упал на его лицо, высветив свежий шрам над левой бровью.
— Я пойду, — прозвучало тихо и совершенно неуверенно, почти как просьба о помиловании.
— Нет.
Голос Марка разрезал пространство, как скальпель. Он поднялся следом, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Ева вскинула голову, встретив его взгляд, в котором застыла холодная непоколебимость. На мгновение ей стало страшно, но страх тут же перерос в жгучее раздражение. Она мотнула головой, пытаясь отогнать его влияние, резко развернулась и пошла прочь, в сторону берега, где огни города обещали хоть какую-то нормальность.
Она успела сделать лишь несколько шагов, прежде чем тяжелые шаги за спиной настигли ее. Марк догнал ее в два счета, его ладони железными тисками легли ей на плечи.
— Руки убери, — выплюнула она, не оборачиваясь, но чувствуя затылком его тяжелое дыхание и запах озона, исходящий от его коротко стриженных, темных волос.
Она хорошо помнила его привычку: брать силой там, где не получается договориться. Девушка дернула рукой, пытаясь высвободиться из его хватки. Но Марк только крепче сжал пальцы железным кольцом, которое сдавило запястье до хруста.
— Мне больно, Марк!
— Вернись назад, — его тон не терпел возражений, он не просил, он диктовал условия. — Мы уйдем отсюда вместе.
В груди у Евы болезненно защемило от гнева, от бессилия и от той странной, ломаной привязанности, которую она всё еще испытывала к этому человеку. Она резко дернула плечом, сбрасывая его руку, и, не сказав больше ни слова, быстрым, почти бегущим шагом вернулась обратно в круг свечей. Она села на прежнее место, нервно поправив выбившиеся каштановые пряди из тугого пучка. Несколько волосков выскользнули из резинки и упали на лицо, прилипнув к влажным губам.
Том поднялся бесшумно, словно тень, отделившаяся от бетонного полотна. Он наклонился и взял одну из свечей; пламя на мгновение лизнуло его пальцы. Марк, словно связанный с ним невидимым тросом, последовал за другом, возвышаясь над кругом света мрачной громадой.
Эмма толкнула Лиама в бок, чтобы привести его в чувство. Тот вздрогнул, моргнул, стряхивая с себя пьяное оцепенение, и неловко поднялся, едва не пошатнувшись на самом краю. Один за другим они брали в руки свои огни, превращаясь в призрачное шествие на костях старого пирса. Ветер сдувал копоть им прямо в глаза, но никто не морщился, послушно занимая свое место в этой процессии скорби.
Она ненавидела это чувство. И одновременно жаждала его. Ева чувствовала, как холодок зарождается где-то в солнечном сплетении, растекается по рёбрам, спускается в кончики пальцев.
Сжав челюсти, она поймала на себе взгляды четырех пар глаз. Шумно выдохнув, протянула руку к стоящей рядом свече, та плавно оторвалась от земли и легла девушке на ладонь. Она медленно поднялась, чувствуя, как магия привычным холодом оседает в костях, сделала шаг вперед и встала в разрыв между Эммой и Лиамом, замыкая цепь. Пять фигур на краю бездны теперь образовали идеальную линию, и в этот момент пульсация в висках Евы совпала с ритмом прибоя.
Том заговорил первым. Его голос изменился: стал низким, многослойным, будто говорили сразу несколько человек. Это был язык, лишенный гласных, состоящий из шипения пены и скрежета камней, наречие, которое они нашли в тот день, когда нашли силу. Слова срывались с его губ и тяжелыми каплями падали в тишину. В неверных отблесках свечей лицо Тома казалось неживым, восковым; его тонкие губы едва шевелились, а вечно опущенные плечи вдруг расправились, делая его пугающе высоким. Светлые, глубоко посаженные глаза теперь походили на две бездонные воронки, в которых бесследно исчезал свет пламени. Лиам, всё еще бледный и дрожащий, перестал раскачиваться. Его взгляд остекленел, и он подхватил шепот, добавляя к нему лихорадочный, рваный ритм.