Анастасия Кузнецова – Эмория. Там, где живут чувства (страница 1)
Анастасия Кузнецова
Эмория. Там, где живут чувства
ГЛАВА 1. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ВСЕГДА МОЛЧАЛА
Я научилась молчать в семь лет.
В тот вечер на кухне разбилась чашка.
Я не видела, как это случилось, — дверь в мою комнату была закрыта, — но услышала всё: короткий мамин вскрик, папин резкий голос, звон осколков по плитке. Потом наступила такая тишина, что я перестала дышать.
В щели под дверью лежала полоска жёлтого света. Она дрожала каждый раз, когда кто-то проходил по коридору. Я сидела на полу, прижимала к груди плюшевого зайца с оторванным ухом и смотрела на эту полоску так, будто от неё зависело, войдут ко мне или нет.
Если не двигаться, меня не заметят.
Если не плакать, меня не услышат.
Если стать совсем тихой, всё закончится быстрее.
Я повторяла это про себя, как заклинание. Не настоящее, конечно. Тогда я ещё не знала, что некоторые заклинания работают слишком хорошо.
На кухне снова заговорили. Потом крикнули. Потом хлопнула дверца шкафа. Я вздрогнула так сильно, что зубы стукнули друг о друга, и сразу зажала рот ладонью.
Даже всхлип казался предательством.
На следующий день за завтраком мама поставила передо мной новую чашку — белую, без узора. Старая была с синими цветами. Я ничего не спросила. Просто запомнила: если что-то разбивается, об этом не говорят вслух. Просто убирают осколки и живут дальше.
В комнате пахло пылью, старой батареей и яблочным шампунем от моего плюшевого зайца — я недавно пыталась его постирать сама. За окном медленно ползали огни машин. В шкафу что-то тихо щёлкнуло, наверное, от тепла, но мне показалось, будто там кто-то тоже затаил дыхание.
Тогда я впервые поняла: молчание может быть убежищем. Маленьким, тесным, без окон — но убежищем.
Потом мне стало шестнадцать.
Убежище осталось.
В школе я умела быть незаметной почти профессионально.
Я знала, какая ступенька на лестнице скрипит, и обходила её. Знала, у какой стены в коридоре меньше всего толкаются. Знала, что если на уроке смотреть не в окно и не прямо на учителя, а чуть ниже — на край доски, — тебя реже вызывают. Я умела открывать пенал без щелчка, двигать стул без скрипа и смеяться тогда, когда смеются все, но так тихо, чтобы никто не решил, будто я хочу участвовать в разговоре.
Учителя говорили, что я «спокойная».
Мама говорила, что я «не доставляю проблем».
Никто не замечал, что спокойствие иногда бывает не характером, а способом не рассыпаться.
На переменах я уходила в библиотеку. Там было место между стеллажом с географией и старым глобусом, у которого стёрлась половина океанов. Если сесть на подоконник и спрятать ноги под себя, из коридора меня почти не видно.
Я читала книги о путешествиях — о морях, островах, пещерах, подводных городах — и думала, что в чужих мирах, наверное, легче дышать. Там хотя бы понятно, чего бояться: шторма, чудовища, пропасти. А не собственного голоса.
В пятницу Кира нашла меня именно там.
Она появилась между стеллажами внезапно, как солнечный зайчик, который пробрался даже туда, где шторы закрыты. На её волосах блестели маленькие заколки-звёзды, в руках была булочка из столовой, а на лице — выражение человека, который уже решил за нас обеих.
— Лена, — сказала она шёпотом, но таким громким, что библиотекарь подняла глаза. — Только не говори «нет» сразу.
Я закрыла книгу пальцем, чтобы не потерять страницу.
— Я ещё ничего не сказала.
— Вот именно. У тебя лицо уже сказало.
Кира плюхнулась рядом на подоконник. От неё пахло мандариновой жвачкой и холодным воздухом с улицы.
— У меня сегодня вечером небольшая вечеринка. Ну, не совсем у меня — у Даши, но я буду там, значит, почти у меня. Приходи хоть на час.
Слово «вечеринка» упало между нами тяжело, как учебник на парту.
Я представила музыку, слишком громкую для стен. Людей, которые говорят сразу со всех сторон. Вопросы: «Почему ты молчишь?», «Тебе скучно?», «Ты всегда такая?» Улыбки, которые нужно возвращать вовремя. Руки, которые не знаешь куда деть.
— Кир…
— Нет, — она подняла палец. — Я знаю этот голос. Это голос «я лучше останусь дома и буду делать вид, что мне так нравится». Но тебе правда нужно иногда выходить.
Я посмотрела на книгу. На странице герой спускался в жерло вулкана, потому что где-то там был путь к центру Земли. Он, конечно, не знал, что найдёт внизу. Но всё равно шёл.
— Там будет много людей?
Кира задумалась.
— Смотря что считать словом «много».
— Кира.
— Человек десять. Ну, пятнадцать. Может, двадцать, если Даня приведёт своих. Но ты будешь со мной. Я тебя не брошу.
Она сказала это легко. Почти между делом. А мне почему-то захотелось поверить.
Я молча согласилась.
Кира просияла так, будто я согласилась не на вечеринку, а на кругосветное путешествие.
— Отлично! Я напишу адрес. И надень что-нибудь не такое… — она окинула взглядом мой серый свитер и запнулась. — Хотя нет. Надень то, в чём тебе удобно.
Когда она убежала, я ещё долго сидела с открытой книгой и не читала. На глобусе рядом со мной была тонкая трещина — она пересекала Африку, уходила в океан и терялась где-то у края. Я провела по ней пальцем и подумала, что некоторые трещины видны сразу. А некоторые проходят внутри и годами делают вид, что их нет.
Вечером мама заглянула ко мне в комнату без стука, но осторожно — как человек, который не хочет мешать и всё равно мешает.
Она была в рабочей блузке, с распущенными волосами и усталой складкой между бровей. В одной руке держала кружку, в другой — телефон. На экране мигали сообщения.
— Ты собираешься к Кире? — спросила она.
— Да.
Мама улыбнулась. Улыбка получилась слабой, будто ей тоже не хватало сил дойти до конца.
— Хорошо. Я рада, что ты выходишь. Тебе надо больше общаться. Нормальные подростки не сидят всё время дома.
Она сказала это ласково.
Поэтому стало больнее.
Я стояла перед шкафом и перебирала рукава свитеров. Серый. Чёрный. Тёмно-синий. Одежда, в которой удобно исчезать.
— Я не всё время дома, — сказала я тихо.
Мама уже смотрела в телефон.
— Что?
— Ничего.
Она подняла глаза, виновато моргнула.
— Лен, я не хотела… Просто я переживаю. Ты такая закрытая. Мне иногда кажется, я вообще не знаю, что у тебя внутри.
Я хотела сказать: «Я тоже не знаю».